9. Эли думает, что привидение не может его выпороть

Воздух вырвался из легких с судорожным присвистом. Эли упал. Потерял равновесие — а может, и сознание тоже — и упал прямо на груду барахла, вот почему он прижимается ухом к столешнице, вот почему видит, как от дыхания запотевает полированное дерево. И ему просто померещился этот мальчишка, не могло его быть. Голова закружилась от переживаний, вот и всё. Эли попытался встать, рассеянно отметив про себя, что молоко куда-то подевалось. Наверное, выронил. Если картонка от этого лопнула, теперь весь пол в молоке, мама будет ругаться, Квентин промолчит осуждающе и даже принесет тряпку, но убирать за Эли не станет, это точно. — Я не знаю, что себе позволяет Себастиан, но ему лучше лежать смирно, — сказал кто-то. Эли узнал этот голос. Опять длинный с палкой, он что, и в этом зеркале сидит? Голос доносился откуда-то сзади, и это Эли не удивило. Если он упал в самую сердцевину залежей мебели, то зеркало, конечно же, осталось за его спиной. Хорошо хоть, не придавило его… Эли попытался встать, но на лопатки тут же легло что-то тяжелое. — Пусти! — завопил Эли, понимая, что на него всего лишь упала какая-то безделушка. Подозрительно похожая на сильную руку безделушка. — Пусти! — повторил Эли, беспомощно барахтаясь и елозя щекой по столу. Что-то свистнуло в воздухе, а потом задницу обожгло. Эли заверещал. Рука, прижимавшая его к столу, переместилась выше и ухватила за ухо. И чем громче Эли орал, тем крепче становилась хватка. Наконец он затих, и только тогда длинный за его спиной заговорил: — Пусть Себастиан не думает, что может убежать. Себастиан будет отвечать за свои проступки. Себастиан будет выпорот. Себастиан примет порку с достоинством. — Отпусти меня, старый хер! — взвизгнул Эли. — Херр Торселиус, — холодно поправил его длинный, а потом в задницу снова впилась кусачая палка. Эли заорал, но в этот раз удары продолжали сыпаться без перерывов, делая боль нестерпимой. — Пусти, пусти, пусти! — срывающимся голосом требовал Эли. — Не имеешь права! Удары прекратились. Торселиус положил палку на стол, а потом стащил с Эли флисовые штаны и трусы с Дэдпулом. Эли изловчился и лягнул сначала левой ногой, потом правой. Левая нога только бесполезно рассекла воздух, а вот правая задела что-то твердое, и Торселиус изумленно охнул. — Я позвоню в полицию и расскажу, что ты меня лапал, тебя упекут! — пообещал ему Эли. От этой угрозы стало немного легче на душе. Ну и пусть он лежит поперек стола с голой задницей, а штаны, которые, кстати, ощущаются как-то неправильно, съехали на щиколотки. Зато длинный уедет в тюрьму. — Себастиан получит сорок дополнительных ударов за грубость, — равнодушно сообщил Торселиус. — Да насрать на Себастиана! — возмутился Эли. — Пусти! Он рванулся снова, но длинный уже схватил со стола свою палку и принялся орудовать ею, превращая зад Эли в пылающее и пульсирующее кровавое месиво. Эли верещал и брыкался, пытался перехватить палку, получил по пальцам и заорал было еще громче, но тут голос сорвался. — Себастиан получит сорок ударов за грубость, двадцать — за сопротивление и десять — за неряшливую одежду, — всё так же равнодушно сообщил Торселиус. — Отсчет начнется после того, как Себастиан замолчит. Эли тяжело дышал, переваривая информацию. Выходило, длинный принимает его за какого-то Себастиана. И все эти удары — сорок, двадцать и десять, семьдесят? — будут выданы после того, как он замолчит. Значит, надо просто продолжать орать, элементарно же. Подождать, пока длинному надоест, потом удрать, позвонить в полицию… А почему мама с Квентином еще не прибежали его спасать? На самом деле Эли уже всё понял, просто не хотел себе в этом признаваться. Этот мальчик, этот Себастиан, чтоб ему пусто было, всё-таки схватил его и утянул в зеркало. И теперь длинный Торселиус принимает Эли за Себастиана, вот тупое привидение! — Мы же даже не похожи, — всхлипнул Эли. И снова получил по заднице. Дернулся, завопил, тут же получил еще раз. — Отсчет начнется после того, как Себастиан замолчит, — равнодушно напомнил Торселиус. До Эли наконец дошел весь ужас ситуации. — Простите, херр Торселиус, — прошелестел кто-то над самым его ухом — или в его голове? — Простите, херр Торселиус, — послушно повторил Эли. — Нужно прикусить запястье, — прошептал всё тот же голос, и Эли осторожно подтянул к голове левую руку. Изумленно уставился на безукоризненно белую манжету. Разумеется, этот тупой херр принимает его за Себастиана. Он ведь и есть Себастиан, этот мальчишка втащил его в свое тело, подставил под порку, а теперь еще и учит терпеть! Смесь обиды и досады пролилась горячими слезами на столешницу. Иного выхода Эли не видел. Если не вытерпеть семьдесят ударов молча, длинный просто запорет его насмерть. И кто тогда умрет, уже мертвый Себастиан или попавший в его тело Эли? Уточнять не хотелось. Значит, придется кусать запястье и терпеть, а потом… Потом Эли найдет способ выбраться и переколотит все зеркала в этом доме. Ледяная рука коснулась пылающих ягодиц, ощупала припухшие полосы. Эли молчал. Палка — трость, голос в голове подсказал, что это трость, — снова свистнула в воздухе, обожгла, и Эли прикусил манжету. — Раз, — сказал Торселиус, поняв, что вскрика не будет, и снова занося трость для удара. — Два. Три. Эли кусал манжету, жмурился до радужных кругов, но молчал. На секунду представилось, как кто-то по ту сторону заглядывает в зеркало и видит его беззащитно сжимающуюся задницу, пляшущую под ударами трости. Мысль о том, что он находится в теле Себастиана, а значит, это Себастианову задницу полосуют в кровь, а не его собственную, утешала мало. Больно-то ему, Эли, а Себастиан только сочувственно молчит в его голове. — Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Боль стала невыносимой, и Эли понял, что вот-вот закричит. И что тогда? Длинный начнет отсчет с единицы? Эли глухо застонал в рукав, а потом боль отступила, стала какой-то очень далекой, будто и не касающейся его. Пульсация в выпоротой заднице всё нарастала, амплитуда ее становилась шире, и Эли поплыл на ее волнах, уже ничего не чувствуя и не слыша.