Часть 1

Пузырьки пены тихо лопаются. — Знаешь, — Дазай словно намеренно тянет проклятые гласные на распев и прижимается щекой к бортику ванной. — Ты похожа на русалочку. Приступ неожиданного романтизма явно вызван каким-то алкоголем и, видит бог (ха-ха, Чуя атеистка), Накахара не хочет разбираться с этим пьяным идиотом ни сейчас, ни позже. Осаму взирает на напарницу стеклянными глазами и пьяно улыбается: — Знаешь, она тоже обратилась в пену, — забинтованная рука нагло лезет в ванную и с детской непосредственностью зачерпывает оттуда горсть пены. Чуя знает, чего от нее ждут. Проклятий, ругани, использования порчи… Чуя слишком устала от напарника, этого трижды проклятого задания и, наверное, жизни в целом. Она слишком устала, ясно? Вечер в горячей ванне с пеной. Неужели она так много хочет от этой пятницы? — Как ты вошел в номер? — вопрос не имеет смысла от слова совсем, и задается он ради того, чтобы прервать монолог этого кретина. Дазай все так же продолжает нагло лыбиться и жестом характерным для дешевого трюкача достает откуда-то из складок плаща набор отмычек. Ну действительно, чего еще, черт возьми, было ждать от этого сумасбродного типа? — Маленькая голодная русалочка, — мутные карие глаза смотрят на блестящие от капелек воды тонкие ключицы Чуи. На слове «голодная» делается какой-то слишком явный акцент… Длинные пальцы Осаму касаются влажных рыжих волос напарницы. Послать бы его куда подальше, только потом перспектива искать эту катастрофу всея человечества по канавам и подворотням, себе дороже. Лучше пусть сидит на холодном кафельном полу в ванной отеля и рассуждает о русалках. Голодная… Даже будучи пьяным в дрыбадан этот кретин умудряется зреть в корень. Пустая ваза для фруктов осуждающе поблескивает в неясном освещении на противоположном бортике ванной. * Она была голодна. Улицы оставили свой отпечаток на ней. Голодная детство, ворованная жратва, ворованные вещи, ворованное чужое тепло ночами, завывание ветра в щелях старого дома, мало денег, драные футоны, вечная война с голодным демоном внутри. (Для того чтобы достать деньги для себя и «Овец» порою приходилось делать самое отвратительное и тупое дерьмо. Нет! Никакой проституции или наркоты, но… работенка всегда была грязной и пахла чем-то горелым и паленым, прямо как один старый друг Накахары.) Было сложно. Было страшно терять человечность. Был голодный Арахабаки… Арахабаки, что нашептывает ужасные вещи на ушко в самые херовые дни. Давай убьем их? Давай выпьем их кровь и насытимся? Давай ограбим вооон того толстосума… Давай… Чуе противен голод, но насытится она никак не может. Ей до трясучки хочется стабильности, тепла и нормальной теплой квартиры. Ей хочется быть уверенной в завтрашнем дне. А не балансировать на грани пропасти в никуда каждый день и верить в лучшее. Лучшего не предвещается… Или не предвещалось. Потому что с ней случается Осаму Дазай (случается, это самое подходящее слово). Потому что Чуя теперь состоит в Портовой мафии и… все стабильно. У нее есть твердая почва под ногами, стабильная зарплата (ноль уверенности в том, что она не умрет до тридцати. Но кого волнуют такие мелочи?) и уверенность в завтрашнем дне. У нее есть еда. Теперь всегда. Она может пойти и купить себе поесть тогда, когда захочет, а не пойти воровать туда, где она привлечет меньше всего внимания. У нее есть квартира. Большая просторная квартира с панорамными окнами и теплая постель. Первое время ей просто не верится во все это. Первое время, Чуя продолжает прятать еду и запихивать в себя больше, чем вообще может съесть. — Боги, Чиби, ты маленькая голодная псинка. — Пошел на хуй, Скумбрия. Вот и все общение. Первое время она панически откладывает деньги. Просто потому что… Потому что боится, что рано или поздно кто-то передумает, ее вышибут на улицу, будет какой-то очередной пиздец, а голодать и спать на вшивых футонах и диванах друзей полных крыс вообще не очень-то хочется. Первое время Чуя отказывает себе во всем… Но, даже когда приходит окончательное осознание, что можно расслабиться. Можно тратить деньги в свое удовольствие (да-да, можно купить ту помаду от Dior и то пальто из верблюжьей шерсти, которое похоже на пальто Коё). Можно сделать в квартире винную комнату…. Даже тогда, сосущее и проклятое чувство голода никуда не девается. * — А может ты сирена? Ну же, Чиби, спой мне, — от него пахнет алкоголем, но совсем слабо. И пахнет не изо рта, а скорее от бинтов и одежды. Возможно он не пьян, а накурен. А может он просто хороший актер, которому по приколу трепать нервы напарнице. Кто знает, что творится в этой бедовой голове? — Если я сирена, — тихо произносит Чуя. — То должна тебя утопить. Как тебе такой способ уйти из жизни? Дазай словно бы всерьез рассуждает над этой перспективой. Они оба знают каким будет ответ на этот вопрос. — Что насчет того, чтобы заманить меня в теплые прибрежные воды, а затем утопить? — Ты уже здесь. Я могла бы разбить твою голову о край ванны и сказать, что ты рухнул по пьяни и эпично сдох. — Как грубо, русалочка, — забинтованная рука мягко поглаживает Чую по щеке. — Может передумаешь меня топить? В неясном теплом освещении ванной комнаты можно даже назвать Осаму красивым. Ну или смазливым… Но проблема-то не в этом. Проблема состоит в том, что Накахара до сих пор голодна. Проблема в том, что это не только голод по еде. Это голод по прикосновениям. Теплу. Человеческой ласки. Проблема в том, что Осаму наглый наблюдательный ублюдок, который слишком хорошо осведомлен об этом голоде. — Может и передумаю. Пузырьки пены в ванне продолжают лениво лопаться.