Часть 1

Пожалуйста, проходите и будьте счастливы! — Все дело в том, что мне не выбраться, не найти выхода. Я пытаюсь уже долгое время, но ничего не получается, — говорит очередная пациентка со своей очередной «уникальной» проблемой. Хотя два высказывания можно было урезать и слить в одно, но они то и дело утрируют и тратят его драгоценное время своими глупыми и совершенно пустыми размусоливаниями. Всегда! Я, конечно же, скажу каждому «Добро пожаловать», хоть никого из вас и не приглашали на эту встречу, где все воспевают мои таланты. Фанкбит, устав делать вид, что пишет что-то в блокноте для блезира и хоть краем уха слушает незадачливую пациентку, вгоняет шурупы в свой новый проект. Это бессмысленно, это все настолько бессмысленно, что в желудке что-то неприятно свербит, хотя, наверное, он просто голоден. И, о бредовые несуществующие боги, как же Доктор не любит бессмысленных вещей! Вот только каждый из этих глупых пациентов так и норовит обернуть его время и пространство в чертову пустую и глухую бессмысленность. Ой-ой, лучше помолчи, ведь твои капризы снижают IQ всей моей лаборатории. Девушка сконфуженно оглядывает помещение, в котором оказалась, пока в сознание кольями вбивается мысль о непропорциональности их с Доктором Фанкбитом ситуации. Она словно попала в зазеркалье, мир абсурда, совершено непостижимую трезвому рассудку адекватного человека вселенную: калейдоскопический хаос из стекла и металла, круговерть множества цветов и карусель из различных предметов, не симметричных друг другу, заставляют кружиться голову. Разноцветные стены, облепленные инструментами разных размеров и, конечно же, множество различных аляповатых, но пугающих причудливостью форм изобретений — первое, что привлекает внимание. Болты, шурупы, гайки, шестеренки, отвертки раскиданы по полу, огромное множество книг, кажется, позаимствованных у всего Шаолона — настолько их много — покоятся стопками до потолка по углам лаборатории, в стеклянных шкафах и криво разбросаны по стеллажам полок, привинченных на скорую руку. С этих полок на девушку так же скалятся колбы с различными кислотными, наверняка токсичными растворами, препаратами и смесями — череп разъедает мысль, насколько многие из них могли бы ее убить. Под стеклянным потолком висят модели небесных сфер и созвездий — едва ли не вся светящаяся и переливающаяся солнечная система над головой мерцает и завораживает. Повсюду свисают лампочки в огромном количестве, потому что в лаборатории ни одного окна — лишь редкие звезды и полная луна вливаются в помещение слабым алюминием, резонируя с медными отсветами от искусственного освещения и лампы, светящей на творение Доктора... Спустя какое-то время сценической паузы, которую дамочка, очевидно, оставила для драматичности (хотя, кажется, она просто увлеклась рассмотрением его личной Страны карнавальных грез), Фан, поглощая свой голос зевком, велит продолжать. Реку шоколадную пересекая, наверняка вы думаете: «Мастерство рождается в тренировках!». В мир чудесный, вкусу которого завидует каждый, все хотят уйти. ... И, конечно же, сам Доктор — самый непонятный и приводящий в шок любого экспонат в лаборатории — сидит за какой-то махиной в своем пятнистом балахоне, с болотно-зелеными, растрепанными волосами, с протезом вместо руки и красным железным моноклем вместо глаза. На плече восседает механическая белка, лоснясь на пациентку хитрыми глазками-звездочками. Немного поодаль стоит, пожалуй, самый адекватный и нормальный в этом замкнутом пространстве мальчик, почему-то натянутый тетивой, судя по всему, готовый в любой момент остановить своего Доктора от необдуманных действий. — Да что ж вы все тормозите! — неожиданно вопит Фанкбит, взывая то ли к своей машине, то ли к пациентке, то ли к обоим. — Просто возмутительная трата моего времени! Выкладывайте дальше, что у вас там! Все равно ты не скажешь мне ничего нового, очередная девица в беде. Девушка, сглотнув спазматический ком, вставший в горле, осипшим, робким голосом облачает в подходящую вербалику свои сумасбродные, витающие в голове, но ждущего своего часа, реплики: — Я чувствую себя в заколдованном круге. Я слаба, я затравлена. Мой мучитель — это я сама, словно палач, думающий, что я этого заслуживаю. Я... запуталась и не знаю, на что ориентироваться. Я утратила смыслы. В жизни ведь нет никакого смысла, не так ли, Доктор? Осознание этого подавляет всякую мотивацию еще в зародыше. Что я должна делать? Для чего я живу? Зачем мне вообще что-то делать и чего-то желать, раз все можно обесценить? Я не в состоянии ответить на эти вопросы. Именно поэтому мой палач ставит для меня условие — либо я поднимаюсь на ноги и вскарабкиваюсь со дна, либо я самоэвтаназируюсь. — Самоэвтаназируетесь? — резко вскидывая голову и задумчиво прищуривая глаз, обращенный на противоположную стену, переспрашивает Фан, пока руки сами продолжают закручивать мелкие, поблескивающие в свете лампы болты. «Адскую машину», коей Доктор назвал свое новое творение, спасающее или же калечащее души — как будто не одно и то же — чисто из мизантропии, необходимо закончить в собственноручно назначенные сроки. Именно поэтому приходится работать над ней и во время сеансов с пациентами. Впрочем, это хоть как-то скрашивает его скуку от разговоров с чужими посредственностью и безмозглостью. — Вы знаете, что я имею в виду, — слышится тихий шепот, но Фанкбит только чуть агрессивно машет металлическим протезом куда-то в сторону, из искусственных пальцев которого вылетает отвертка, неприятно звякнув о пол неподалеку. Не зазнавайся, дура. Просто это несколько занимательнее: с потенциальными самоубийцами дела я еще не имел. А были, знаешь ли, всякие. Из глупых душ у меня уж очередь, и все они твердят одно... — Конечно знаю, что за чушь, с кем вы, по-вашему, разговариваете, с Великим Неповторимым Гением! Просто слово интересное, — негодующе тараторит Фанкбит и небрежно водит плечами, тяжело и громко вздыхая. — Ки, отвертка! Она мне нужна прямо сейчас, подними! Ки — тощий невысокий мальчишка, покорно принявший свою участь быть помощником эксцентричного и чудаковатого Доктора, до этого стоящий у стены, недовольно отталкивается от неё и отвечает обвинительным, сердитым тоном: — Она прямо под тобой! Сам можешь достать! И что за манеры разговора с пациентами? — однако мальчик все равно подходит к Доктору и, наклонившись, поднимает отвертку с пола, но не сразу вручает её Фанкбиту. Фан прокручивается на стуле несколько раз, выгибая спину и саркастически посмеиваясь, четким движением выхватывая отвертку из рук помощника, останавливает стул и как ни в чем не бывало продолжает работу: — Затрата энергии и времени на это действие составила бы 0,06276 мегаджоуля и три секунды. Много и долго. А разговариваю я так, как полагает отвечать на тупые утверждения, благо, нет ещё более тупых вопросов. Кстати, какого черта ты все ещё здесь? Это частный сеанс, понимаешь, час-тный, проваливай, ты слишком медленный даже для хода мысли моей пациентки! Десять секунд, какого, в самом деле, дьявола, тренируй наклоны! — презрительно изломив рот и взмахнув отверткой как дирижер палочкой, гаркает Фанкбит, а затем резво щелкает пальцами в сторону своей пациентки. — Кстати, почему вы остановились? Продолжайте, мне и без этих пауз слишком скучно вас слушать! Ки хочет парировать на уязвление Доктора или хотя бы снова укорить его в неэтичном общении с пациентами, но, поняв, что это бесполезно, чуть дуется и снова отходит в тень. ... «Сейчас же просим дать нам счастья!». От вашей лжи бросает в дрожь! Боже, с этим уже ничего не поделаешь! Фанкбит чувствует, как к нему щекотно подбирается тянущее раздражение, которое обычно, накапливаясь и превращаясь в огромный ком, мутит его рассудок и заставляет желчь вариться в крови. Он никогда не ладил с людьми — ни во время обучения в университете Арк-Йорма, ни тем более сейчас, когда его характер представляет собой надрывно пульсирующий сгусток сплошной отрицательной энергии. У него ужасные социальные навыки, потому что все, о чем он думает, будь это даже в нейтральном ключе, в итоге выливается в словесный циан, который если не убивает собеседника, то наносит ему рану, выливающуюся в глубокую обиду на Доктора. И будь окончательно прокляты эти сеансы с пациентами, во время которых нужно то и дело проводить собеседование, чтобы узнать причину дисбаланса счастья и горя в людских душах! «Заживо погребенный» — почти уникальный наркотик от несчастий, однако и он носит разные оттенки, которые одному человеку могут подойти, а другому уже нет. И, чтобы знать наверняка, Фану нужно определить, какой конкретно концентрат необходим, а для этого! Правильно! Нужно контактировать с людьми, выяснять причину их боли. Если видишь ты механических овец, танцующих на обратной стороне уничтоженной морали, то это значит, что перед тобой земли чудес, походящие на маленький ночной кошмар. Торжественное открытие! Разгоняемся в фантастической поездке! Это шоу, где вся реальность несуразна, и лишь жидкость в вашей крови поможет вам! Фанкбит неплохой психолог — он слишком умен и проницателен, поэтому может почти с первых слов пациента определить корни его несчастья, но для этого. Всё. Равно. Нужно. Общаться! Благо, есть Ки, который всегда был для Фана надежным мостом между ним самим и пустоголовым обществом, но даже он не может остановить в Докторе эту бушующую лавину кристально чистого, неистового раздражения. Если несчастье переполняет вас и в этот момент, что ж... я задаюсь вопросом: как долго в мире будут спать лицемеры? Однако, на легкое удивление Фанкбита, девушка, скромно сидящая перед ним на маленьком диванчике, не обращает никакого внимания на провокационно обидные шпильки и продолжает чуть более нервно, но все ещё уверенно и решительно: — У меня никого нет. Я совершенно одна, но для меня это не большая проблема — я бы не хотела заводить семью и не заинтересована в отношениях. Я попросту убеждена в том, что связи нужны людям лишь для того, чтобы обмануть себя фиктивной любовью, контролировать себя и друг друга, занять свое время и не сойти с ума со скуки и одиночества. Примитивный симбиоз, — Фан на мгновение застывает над своей работой, как-то уязвленно вздрогнув, но затем продолжает ее, еще хладнокровнее, чем раньше. — И я не хочу лгать себе... Но... вместе с тем, я чувствую тоску, она настолько огромна, что поглощает во мне все живое — ничего не остается. Раньше я думала, что справлюсь, но это оказалось не так. Мое несчастье — это я сама и... Любовь, говоришь? Почти любовь! Просто несколько химических реакций. Примите их в своих сердце, теле и во всем остальном, пожалуйста! — ... Ки, ты узнавал, сегодня на ужин будет мороженое? — Фан растирает затекшую шею и, закинув руки за голову, откидывается чуть назад, мечтательно улыбаясь и обнажая ряд острых, пираньих зубов. — Если что, я бы хотел пудинг а-ля мод. — Ты можешь хоть раз дослушать своих пациентов?! — все больше закипает Ки, переходя на полукрик, потому что этот Доктор гениален, но, в самом деле, невыносим. — Я специально куплю тебе имбирное мороженое, если продолжишь в том же духе! — Ох, как подло, — скептически протягивает Фанкбит, по привычке почесывая перепрыгнувшую ему на колени механическую белку за ушком. Та ластится и играется совершенно как живая. — Даже Геняй расстроился. Вы опять остановились? Почти мирно, но совершенно опасно. Пациентка подбирается и старается воспроизвести в голове те слова, которые успела растерять. Доктора забавляет то, как инфантильно нелепо это выглядит, но он молчит, потому что она опять впадет в ступор, а это время и его силы, которые в коммуникации с непонятливыми, то есть совершенно со всеми людьми, иссякают намного быстрее, чем когда он работает в поте лица. Не выкидывай старый манометр — он всего лишь повысит давление. Если ты сливаешь топливо, стоит ли мне бросить в него новое полотенце? — Извините, — неловко кивает девушка, хотя извиняться должна в последнюю очередь, это же он ее перебил (как убого!). Положив ладони тыльной стороной на колени, пациентка опускает на них взгляд. — Я говорила, что мой внутренний голос корит меня за слабость, за то, что не могу изменить себя, но не только это. Он не выпускает меня из круга из-за того, что считает меня безумной. Пропащей. Возможно, потому что я могу навредить кому-то? Возможно, потому что я могу быть неадекватна в обществе в любой момент? Он подавляет настоящую меня, чтобы защитить. Он считает меня сумасшедшей. Я неудобоварима для социума и, возможно, для мира, я... OXII- это болезнь разума! Нет никакого способа в(н)ас исцелить, вы знали? Скрип отъезжающих колесиков стула по деревянному полу угрожающе громыхает и тут же затихает. Девушка невольно задерживает дыхание, когда Доктор внезапно оказывается рядом и кладет обе руки ей на горло. Широко раскрытый алый глаз маниакально поблескивает в тусклом искусственном свете комнаты, чуть подергиваясь от нервного напряжения, шакалий оскал калечит губы в смеси гнева и исступления. Фанкбит насмешливо-вопросительно поднимает брови и стискивает пальцы чуть крепче, пока его пациентка сидит и не двигается, настороженно внемля дальнейшим едким и срывающимся словам: — Посмотри на меня и скажи, что знаешь, насколько абсолютным, крайним и патовым может быть реальное безумие, — Доктор наклоняется к уху своей пациентки и хрипло, заедающе смеется, нанизывая на свою циничную иронию как добычу на рожон. Забавно, забавно, ах, так забавно! Ну же, проходи, не оставив и следа, но сначала утверди для меня одну истину... По какой причине ты все еще столь добросердечно говоришь мне всякую ерунду? Невыносима эта твоя маска героини трагедии! Девушка не отвечает, роняя голову и виновато поджимая губы, словно провинившийся непослушный ребенок (она правда кажется намного моложе своих лет, хотя ей, вроде, немного за двадцать — чуть младше его самого). Фан, язвительно фыркнув, перемещает руки ей на плечи: — А теперь просто не упади. Он с силой отталкивается от чужих плеч, заставляя девушку наклониться чуть назад, и отъезжает от неё обратно к Адской машине, контакт с которой явно толковее и полезнее всего, что он услышал не только от своей пациентки, но и от всех вместе взятых людей за последнюю неделю. Доктор крутит на указательном пальце гаечный ключ, с претенциозной сумрачностью сверяет работу с собственным планом, а после, откинув уже вдоволь помятого и изорванного вида листок куда-то назад, громогласно восклицает: — Импровизация! Великому Доктору Фанкбиту не нужны схемы и графики! — Ты в прошлый раз так же говорил, а потом чуть не лишился второй руки, — как бы невзначай замечает Ки, на что Фан, не оставшись в долгу, задает встречный риторический вопрос: — Ты все ещё здесь? Ки оскорбленно топает ногой, но из кабинета не выходит, так как за Доктором нужен глаз да глаз, чтобы он не поранился или не поранил кого-нибудь вместе с чьей-то психикой. Все гении такие капризные и неуравновешенные, как его? Ки надеется когда-нибудь узнать ответ на этот вопрос, а то ощущать себя самым «удачливым» из всех стало бы не очень приятным осознанием. — Ты, может быть, пробовала сублимировать? — очередное имперское мановение заставляет пациентку снова сфокусироваться на словах Доктора. — В конце концов, давно известный факт: в этой гребаной жизни необходимость есть лишь в том, чтобы занять себя чем-нибудь. Смысл? Блажь! Достаточно просто жить, ведь нет никаких противоречий, пока ты счастлив. Любовь, деньги, вера, правила и даже души — обрати их в цвет, и сама изобрази свой собственный мир. Девушка сначала отрешенно молчит: достаточно, чтобы обдумать слова Фанкбита, но недостаточно, чтобы вновь чем-то покоробить его: — Я... не способна сконцентрироваться. Ни на чем. Сублимация помогает, но далеко не всегда. Я начинаю сходить с ума прежде, чем приступаю к рациональной деятельности... Это сложно описать, но я не способна отвлечься на деятельность, потому что отвлекаюсь на совершенно хаотичный танец со своим разумом... — Боже, почему ты такая сложная?! — рявкает на девушку Фанкбит. — Почему бы тебе не обратиться к психиатру? А лучше сразу к санитарам, чтобы тебя, больную, повязали наконец. — Тогда попрошу для нас с вами одну палату... — в сторону бормочет девушка, на что Фанкбит почти заботливо уточняет: — Что? — Ничего, Доктор Фанкбит! — едва ли не рапортует девушка, пряча раскрасневшиеся щеки за русыми волосами. — Я все слышал, дурочка! Мы бы свели друг друга с ума еще больше! — словно бы отчитывает Фанкбит пациентку, но потом добавляет приглушенным, едва слышимым тоном. — Звучит очень даже неплохо. Это сон? Или все еще реальность? Ответ уже исчез. Доктор, предпочитая больше не тратить энергетические ресурсы на продолжение этой бесполезной беседы, вновь принимается за работу, чтобы напрочь забыть об ошибочном существовании своей пациентки. Молчание, обездвиженное и затаившееся, стягивает воздух, его расшатывают лишь лязг и треск металла о металл, да жалобный звук движения шестеренок механизма. Доктор, неожиданно остановившись и раскинув руки вдоль тела, расслабленно разваливается на нем, закинув одну ногу на другую. Он устремляет чуть пренебрежительное, расфокусированное внимание на пациентку, обратив нарочито осоловелое лицо в её сторону: — Самоэвтаназия говоришь, да? Покончить с жизнью, значит, хочешь, да ещё и безболезненно? Склонности к безумию и самоубийству, диссоциативное расстройство идентичности, самодиверсия — полный набор, вау, изумительно (на самом деле нет), — Фанкбит спрыгивает с места и легко переворачивает стул, чтобы вновь шустро подъехать на нем к пациентке. Остановившись напротив, Доктор свешивает руки со спинки и продолжает, глядя исподлобья, мглисто и злобно: — Желаешь прикончить себя об меня? Как чудесно. А что, если я откажусь давать тебе яд? У тебя прямо сейчас в лимите несколько минут, чтобы, раз — заинтересовать меня, два — развлечь меня, три — доказать мне значимость своих слов, четыре — внушить мне весомый аргумент в пользу того, чтобы я подарил тебе сладкую смерть. И, наконец, пять — ты унизительно проваливаешься вместе с четвертым пунктом, поэтому пытаешься снова, на этот раз более убедительно. Потому что третьего шанса я уже не даю, второй — по настроению. Все верно: реальность — это боль и больше ничего. Аха-ха-ха, на самом деле нет. Пациентка, просеивая сквозь себя каждое сказанное слово, сначала чуть меланхолично хмурится, а потом, с надеждой просветлев, улыбается ласково и грустно, прикладывая ладонь к груди: — Слова? Нет, вы их не примите, я могу даже не пытаться. Вы ведь можете просто взглянуть на мою душу, не так ли? Фанкбит дергается на стуле, будто искусственный раздражитель задел нервную ткань, а затем, приняв более или менее прямую адекватную позу, судорожно втягивает носом воздух и скрипит зубами. Потому что, черт возьми, овечка не столько невинная и несмышлёная, сколько спесивая. Aves caput! Niao iei tou! Птичьи твои мозги, дурная! Что ты, черт возьми, хочешь нам с тобой доказать? Что ты ищешь? Что, если бы ты смогла понять истинное значение вещей? Отказалась бы от своей идеи-фикс? Не думай, что я вытащу тебя с этого дна. Цепляйся за саму себя. — Не думаю, что я найду в твоей душе что-то особенное, это не будет достаточным аргументом. — А вы попробуйте. — Ты уже меня бесишь, ненавижу, когда бесят. — Вы меня больше не увидите, если согласитесь. — Даже после смерти бесить будешь. В моей жизни был человек, который неимоверно бесил. Он, к сожалению, жив, но, пусть даже я не знаю, где он сейчас и чем занимается, он зудит у меня под ребрами, гребаный тупой громила, — Фанкбит сильно горбится, утыкаясь лбом в ладони: воспоминания как жалкие пожитки прошлого расщепляются противной ностальгией внутри, и он как может открещивается от этого чувства. — Честно? Я бы голыми руками тебя сейчас и прибил, господи, как же я хочу у(с)(п)(а)би(с)(т)(и)ть тебя, аж дурно. — Я готова! — самоотверженно отзывается пациентка, и Доктор даже поднимает на нее голову. — Долбанутая? — флегматично хмыкает Фанкбит, со страдальческим, изнеможенным видом выпрямляясь. — Ладно, посмотрим, что у тебя там, пусть даже я не надеюсь. Доктор кривит лицо в уставшем отвращении ко всему живому на мгновение, а затем ввинчивается полностью сосредоточенным и серьезным взглядом в свою пациентку, чтобы проникнуть прямо в её суть, сквозь прутья тела пробиться к истине того, что зовется душой. И морщится ещё больше. Что, в самом деле, за бред. Сдирая с сердца слабого ткань, эхо грустных нот приближается ко мне... Огонек души лихорадит красным, взвинченный и наэлектризованный, он действительно мечется по кругу, из стороны в сторону, пружиня, рикошетя, без устали беснуясь, словно желая выбраться из своей хозяйки и воспарить. Вокруг одна лишь тьма, густая и пронырливая, разливается потоком и плещется, словно чернильное море, у которого нет берегов. Сам по себе огонек похож на маленький фрактал, в нем — множество близнецов, слой за слоем, иллюзия за иллюзией, настоящий каскад неоновых, галогенно-ярких красок и дисгармоничных, галопирующих звуков. Какое грустное и завораживающее зрелище. И лишь только анемический, эфемерный и почти прозрачный свет ореола по краям души говорит о том, что надежда ещё есть. «Эй, лжец, как ты там говорил: если куча людей глубоко несчастны в этом безумном мире — ха-ха-ха, да как ты только спишь по ночам?». А я и не сплю, чертовы вы ублюдки. В чужой душе Фанкбит видит лишь самовольно запечатанную в бессмысленность и тоску обезумевшую свободу. Свободу, которая не в состоянии помочь себе. Свободу, которая подавляет себя. Свободу, которая желает похоронить себя. И это по-настоящему печально. Я пытаюсь ухватиться за следы от слабых, просачивающихся везде огоньков. В сумерках виднеется указатель для них, что очищается потоком. Я хоть и пытаюсь сохранить огни, черпая нежно их руками, но жизни людей снова утекают сквозь пальцы мои. — Мда, — глубокомысленно выдавливает из себя Доктор, подпирая щеку кулаком и все ещё не отрывая взора от души пациентки, — Хорошо, я немного удивлен, на одну десятую от ста, возможно. Хреновая у тебя душа. — Спасибо? — озадаченно проговаривает девушка, но Фанкбит запальчиво машет на неё рукой: — Нет, не «спасибо», знаешь ли! — Фан поднимается с места и нависает над своей пациенткой грозной, незыблемой скалой, еле сдерживая себя от еще более обидных оскорблений или резких движений. — Я проверял тебя: твои реакции на мою грубость, на то, что я перебивал тебя, на мое скотское отношение к тебе во время сеанса (хотя не то, что бы врал тебе). И ничего. Совершенно! Ты настолько свыклась с мыслью о том, что люди сволочи (ну ладно, здесь я тебя даже снизойду поддержать), что уже не реагируешь, я для тебя такой «особенный» (хотя я в целом особенный, я же Гениальный Неповторимый Доктор Фанкбит!) или что, черт тебя побери? Девушка, замерев напротив распаленного, вспыхивающего зажженной спичкой Доктора, выжидающе молчит. Фанкбит, размеренно выдохнув и постепенно приходя к внутреннему относительному равновесию (да и умение держать себя в руках никогда не было его сильной стороной), цедит один-единственный вопрос тихо, но досадливо: — Как ты с такой воспаленной и загнанной душой живешь вообще? — А вы? Фанкбит резко отмирает, отрываясь от чужой души, и неприязненно играет желваками, конвульсивно загибая и разгибая пальцы живой руки, словно желая сжать воздух и лопнуть его. Как она вообще смеет задавать ему такие вопросы?! Я взглядом провожаю следы от слабых, просачивающихся везде огоньков, пока единственную рану мне омывает с источника поток... Доктор, отойдя от анабиоза, резко разворачивается, заставляя полы своего цветастого наряда взмыть вверх, и покидает комнату, скрываясь за одной из дверей, ведущих куда-то. Девушка вытягивает шею не из необходимости или интереса, а по привычке, но с дивана не поднимается, а лишь терпеливо ожидает. Она уйдет отсюда лишь тогда, когда ей напрямую укажут на выход. Ки нерешительно подходит к ней и запоздало предлагает чаю, вновь извиняясь за юродивого Фанкбита. Пациентка отказывается и извинения сдержанно принимает — ей ничего не нужно. Совершенно ничего, кроме одного, что может дать ей только Доктор Фанкбит. Оп-оп, а вот и время подарков! Что ж, выбери приглянувшуюся коробку. Вещи, что находятся здесь, имеют сладко-горький вкус. Даже ваш Гений! Спустя минуту Фанкбит возвращается и без предупреждений кидает склянку с розоватой жидкостью прямо в руки своей пациентки, которую она еле как ловит, и нетерпеливо, раздраженнее, чем обычно, поясняет: — Это «Заживо погребенный III» Думаю, ты знаешь, что это за лекарство. Эйфория от мазохизма внутри галлюцинации... «Прикосновения Мидаса к мировым несчастьям приведет» — это будет твоим лекарством (объясняю для тупых). — Это не то, что мне нужно, — голос пациентки приобретает категорические, упертые нотки, и Фанкбит думает, что кто-то сейчас непременно вылетит из лаборатории, и это будет даже не Ки. — Все ведь просто, не так ли? Пожалуйста. Доктор. Убейте меня. Фанкбит разъяренно частит с дыханием и остервенело округляет глаза, потому что, кем она, в самом деле, себя возомнила, но затем, будто одергивая себя, успокаивается и шипит холодно, сдержанно, со сталью: — Мне плевать, что тебе там нужно. Я спасаю души, а не убиваю их, ясно? Если тебе так приспичило помереть, раздобудь яд где-нибудь в другом месте, спрыгни с крыши или вскрой себе глотку. Я не собираюсь наступать на собственные принципы только из-за каприза девчонки, которой нечем заняться и слишком скучно, поэтому она напридумывала себе кучу психических расстройств, только чтобы сбежать от реальности и проблем. Мне даже видеть тебя тошно, бесишь так, что самому убить тебя охота. Именно поэтому крайне вежливо прошу: проваливай, просто вали, ладно? Вам место в могиле, вы сами — рабы. Ки мгновенно, не выдержив, подлетает к Доктору, хватает его за плечо и с ужасом лепечет: — Ты... Это было ужасно! У меня даже слов нет! Ты должен изви... — Ки, — Фан совершенно невозмутимо и уравновешенно отдергивает свою руку и проходит обратно к адской машине, словно ничего и не было продолжая прерванную деятельность, но на этот раз ставя стул под таким углом, чтобы была видна только сгорбленная спина, — Ты тоже иди. Я должен работать. — Да ведь..! — хочет возразить мальчик, но замолкает, как только пациентка встает с места и вежливо склоняет голову. — Я все поняла. Спасибо, Доктор Фанкбит, и извините за беспокойство. Избыточным несчастьем я сам изранен весь. Так смогу ли людям дать надежду, что легкие раздувает мои? Своим дыханием поколебать бесчисленные огоньки? Стоя напротив потока душ, возвращаюсь я, за руку за собой ведя. Смогу ли я нежным движением пальцев снова жизни эти утекающие поймать? Доктор сардонически делает прощальный жест рукой, даже не оборачиваясь — эта скучная арлекинада действительно затянулась. Ки горестно опускает уголки рта. Ну вот, пациент снова покидает их на негативной ноте. Какой раз за эту неделю? Ки не любит смотреть на ещё более несчастных людей, чем они есть, когда только заходят в кабинет Доктора. Даже после многих горьких несчастий живя, пережив ноющую боль, прямо сейчас буду я готов... — Позвольте мне проводить вас, — смиренно обращается к пациентке мальчик и открывает перед ней дверь выхода, после чего они оба тихо, незаметно исчезают. Словно их никогда и не было. Ну и прекрасно. На фестивале было так весело... Вот уж луна на восток сошла, а солнце — на запад. На закате братья здесь играли, но ночью стать трупами им было суждено. Легче пены теперь они, едва уловимы... Ночью станут трупами... ночью трупы станут... станут трупы... Фанкбит вновь пытается полностью отдать себя работе в течение первой минуты, но руки дрожат от гнева и не слушаются, из-за чего процесс идет криво, скашивается и катится по наклонной. Обзор замыливает кровавым маревом, тело желает дикого, беспорядочного движения, одиночество приближается, прижимает к себе и накрывает с головой. Сумасшествие обнимает все нутро, электрические импульсы здравомыслия, один на миллион все еще пытающиеся поступить в воспаленный мозг, потухают, и Фан шлет все, что только возможно послать. Так как больше нет ни голосов, ни теней, то ты, к (ир)реальности мягко прильнув, всегда спала. Но сон твой — лишь ложь... — О Боже мой, я вас чуть не сбил! — Джастин Джастифай, столкнувшийся с девушкой почти на пороге кабинета Фанкбита, подхватывает ее под руку и талию и хитро наклоняется к ней, играя бровями. — Прошу прощения, моя милая mia signora! Эй, как вы оказались здесь, любовь моя? Можно ли узнать ваше... Пациентка, словно ничего не видя и не замечая, не проронив ни слова, выпутывается из объятий Джастина и, извинившись, поспешно скрывается за поворотом — бескровной тенью выскользнувшая из его рук и сгинувшая со всяких радаров. Законов в мире существует столько, сколько ты себе напридумывала идеалов! — Ох, сбежала... — недоуменно огорченно молвит Джастифай и адресует свое возмущение Ки. — Ну и что этот эксцентричный придурок опять наделал? — Вам лучше не знать, — качает головой Ки, спохватываясь и нагоняя пациентку. Джастин непонятливо, но увлеченно смотрит им вслед, поправляет шляпу и, театрально доброжелательно раскинув руки в стороны, без стука, на свой страх и риск, вваливается в кабинет старого армейского товарища. Наступает время для ревущей ночи! И, обгоняя искры собой, от человека, что доверил свой тыл, слышится фраза: «Ты должен мне?». Фанкбит вскакивает с места, безудержно безумно смеется, смешивая смех с животным криком, и не глядя цепляет пальцами стул, который летит прямо в дверь, где совсем недавно скрылась его пациентка. — Привет маргиналам на шатающихся сваях! Вау, очень пылкий прием, я оценил, что ты все ещё продолжаешь меня так страстно любить, но можно было обойтись без этого, —глумливо шутит едва уклонившийся от прилетевшего в него стула Джастин, которому в очередной раз повезло войти в кабинет одновременно вместе со вспышкой бешенства Доктора. — Низвергнись в ад, кретин! — рычит на гостя Фан, все ещё полыхая от ярости. — И стул мне обратно прикати! — Да я только что оттуда, знаешь ли, возвращаться во второй раз неприлично, но дома все же иногда нужно появляться, кстати, тебе тоже передают привет. А стул свой сам откинул, сам и неси, хотя, по факту, лучше бы ты откинул коньки, — Джастин иронически вежливо снимает белую шляпу, поправляет лацканы в тон ей пиджака и непринужденно и свободно устраивается там же, где недавно сидела пациентка Фанкбита. Пока Доктор с недовольным пыхтением идет за стулом, Джастин раскидывает руки по краям спинки дивана и нагло ухмыляется. Давай! Давай! Показания дай! И тогда всю тебя я о-прав-да-ю! Развязный, самоуверенный, шумный, придурковатый Джастин Джастифай — бывший сокурсник и товарищ Фана в университете, который как снег на голову свалился ему под предлогом того, что решил отдохнуть и совершенно «нечаянно» остановился в Шаолоне. И, конечно же, узнав, что и Фанкбит здесь, да ещё и живет у их общей знакомой Юушен, не смог не напроситься в гости, сначала как «клиент», а затем «просто по приколу». Потому что клиент из Джастина отвратительнее всех сотен, что прошли до него — умнее остальных, да ещё и знающий, как одним только словом вызвать у Фанкбита головную боль на весь день. Дипломатичный и острый на язык ещё с университета, Джастин стал по-доброму снисходителен со всеми людьми. Но не с Фаном — с Фаном он по-злому саркастичен, а вот Фан с Джастином уже токсично-язвителен, и всё это выливается в вербальные баталии, от которых уши не завяли бы разве что у самого морально крепкого человека. Впрочем, не сказать, что Фанкбит против — он не пререкался с умными людьми лет сто, да и Джастин даже в университете был ему наименее противен, чем все остальные, потому что казался «не таким уж и тупым» — достижение, достойное памятника. — Кстати-кстати, — словно что-то вспомнив, возводит глаза к потолку Джастин. — Только что мне попалась очень милая, но очень расстроенная девушка, вот я и подумал, что она точно от тебя. Кто же ещё своим отвратительным нарядом и ещё более отвратительным характером может заставить киснуть всех подряд, вне зависимости от пола, возраста и национальности? Даже я, максимально толерантный итальянец, и то в ужасе от твоих манер! На самом деле, в этом мире правда не важна особо! Афера = Прибыль, ложные доказательства = ложные обвинения! Насилие → КЛЕВЕТА х ХИТРОСТЬ → ПРИХОД К СОГЛАСИЮ. Коррупция → недостаточно доказательств! Вместо ответа Фанкбит с огромной скоростью приезжает на стуле обратно в кабинет, попутно проезжая мимо Джастина и одним точным движением снимая с него шляпу. Прикатив себя обратно к столь долго и трепетно создаваемому механизму, Доктор подбрасывает шляпу вверх и задумчиво изрекает: — Спасибо, теперь есть чем вытереть машинное масло — безвкусная ковбойская шляпа, вот так радость. Джастин в долгу не остается и достает из кобуры, прикрепленной к поясу штанов, револьвер, направляя его прямо на почти законченную машину и специально, с явной издевкой засахаривая свои слова: — Знаешь, в магазине этого револьвера сейчас достаточно патронов, чтобы изуродовать твою красавицу, чем бы она там ни была, так, что чинить будет нечего. Поэтому шляпу, пожалуйста, обратно, она моя любимая. Фанкбит неудовлетворенно цокает и кидает шляпу обратно Джастину, которую тот ловко ловит и снова надевает на себя. Мы теперь беспомощная и отрезанная от всех легкая добыча — Богиня к нам с тобой немилосердна. Обмен шутливыми фразами окончен. — Ты нахрена вообще приперся? За «Заживо погребенным»? — недоверчиво косится на Джастина Фанкбит, на что тот заливается благосклонным, ехидным хохотом: — Сдалась мне твоя наркота, это лишь делирий умалишенных синестетиков во время запуска в кровь очередной хмели! Я слишком самодостаточный и в целом сам по себе шикарный, чтобы сбегать от реальности в твою... — Джастифай смахивает волнистые белоснежные, забранные в хвост волосы за спину, дурашливо обозначая свое превосходство, но запинается, на что Фанкбит лишь мстительно улюлюкает, — ... как ты ее назвал? Встречаю вас со всем очарованием, с большей хаотичностью! Если смеетесь или плачете — не важно, наслаждайтесь! Превосходный результат! Как вам? Это и называется счастьем! — Земли Дайсанген! Эта фраза звучит на моих великих выходах: «Добро пожаловать в земли Дайсанген!». Люди любят этот мир! — Да, точно, в твою эту нелепую страну чудес, треклятый ты наркодиллер, — хамовато склабится Джастин, отмахиваясь. — Ты был менее наглым в наше общее армейское время, — апатично подмечает Фан, удивляясь самому себе, ведь раньше на подобное вульгарное дилетантское оскорбление он бы очень вспылил. Кажется, эта дуреха действительно вырубила его питание, потому что, когда к слабоумию примешивается еще и баранье упрямство, это, действительно, невыносимо. Видна Большая Медведица, а рука моя, что держит секстант, уже онемела от холода. Джастин широко улыбается, перебрасывая револьвер из одной ладони в другую, легко отражая каждое слово Фана, в мастерстве владея искусством ораторства: — А с тобой разве можно иначе? Ты же сожрешь, если тебя на коротком поводке не держать. Тем более, армейское время в прошлом, мы все изменились: Ноэль стал слишком правильным священником, хотя все его навыки вопили о том, чтобы продолжать службу, Пис пошел почти одной со мной дорогой и стал младшим аудитором (но, представь, каков, он сейчас даже выше меня по званию!), а ты свихнулся ещё больше, ну а я... а я как видишь, все такой же обаятельный красавчик, каким и был прежде, разве что ещё круче. Ну так что за девушка? Правила не являются абсолютной справедливостью — все же люди хотят (не) немного оправдаться. В наши дни правосудие не так и процветает, так что да, тебе, что в затруднительном положении оказалась, поможет изящный шикарный Джастин Джастифай! Фан, слушавший речь Джастина вполуха и скептически, сразу напрягается, как только озвучивается последний вопрос. Кажется, лояльность по отношению к девчонке взыграла в нем совершенно зря — надо было все же дать ей яд и гнать в шею. Подумать только — попросить Гения, который лечит человеческие души, убить себя! Настолько невразумляемо отвратительно, что даже эмоций уже не остается! Однако, вопреки нежеланию говорить о случившемся, Доктор нехотя откликается: — Пациентка. Хотела покончить с жизнью, поэтому попросила у меня яд... — Фанкбит прерывается в неком подобии оцепенения, но затем продолжает агрессивнее и интенсивнее, не обращая внимания на то, что Адская машина под его руками искрит. — Выбесила чертовски сильно. Бесит, бесит, бесит, ужасно бесит, до исступления, измождения. Я здесь лекарства от всех несчастий разрабатываю, а она помереть захотела, убил бы! Джастин присвистывает, заинтересованно подавшись вперед и еле сдерживая рвущийся наружу смех: — Ого, а ведь действительно сильно она тебя зацепила, раз уж у тебя аж дым из ушей валит. А, хотя стой-ка, это же твой драндулет сейчас загорится. Фанкбит, сначала не поняв, о чем идет речь, всем корпусом поворачивается к Джастину, но, заметив, дым, плотным облаком повисший над его творением, бесстрастно снимает с себя ципао и кидает на Адскую машину, оставаясь в одной белой узорчатой рубашке и штанах. Джастин, наблюдая за всем этим с гадливо-приторной улыбочкой до ушей, нарочито громко усмехается: — Знаешь, если бы я знал, что так просто можно заставить тебя снять с себя эту безвкусицу, я бы уже давно учинил пожар. — По крайней мере, не я ношу дурацкие пиджак и рубашку дурацкого ковбойского костюмчика почти полностью расстегнутыми. И вообще, подавись, у меня таких еще целый шкаф, могу хоть все на себя надеть и мозолить тебе глаза, — в ответ Фанкбит стягивает с машины пропитавшегося дымом ципао и кидает в Джастина, который ловит его своей бесстыжей нахальной мордой. — Попрошу, не зазорно расстегивать лишние пуговицы на шикарном теле! О, это будет слишком жестоко для моего утонченного чувства стиля, — Джастин стягивает с себя наряд Фана и не глядя закидывает его на спинку дивана. — Впрочем, не думал, что что-то могло сравниться с тем клоунским жабо, которое ты носил в университете! — Это фреза! Ой, да что вы с тупым громилой вообще понимаете! — Фанкбит, похоже, устав работать, растекается на стуле и начинает играться с Геняем, принципиально игнорируя присутствие Джастина, но тому явно не нужно особое приглашение, чтобы напомнить о себе. Легкие глубоко пульсируют сильной болью: три точки-три тире-три точки. — К слову, вполне справедливо, я это про убить ту девушку. Однако... что-то новенькое, обычно у тебя счастья просят, а здесь... — зрачки Джастина расширяются, вихрясь голодным, помешанным огнем, и Фанкбит, заметив это, враждебно вздергивает подбородок, готовясь к нападению, — Ох, представить боюсь, как это задело твою гордость! А она молодец, я почти в восторге! Ну а ты что? Фанкбит, ожидавший подобного провокационного заявления, все равно давится своей неистовой злостью и порывисто восклицает: — Я не травлю души людей, а спасаю их! Я прогнал её. — Зря! — хитро ощеривается Джастин, разводя руками. — Почему бы, собственно, не дать человеку того, о чем он просит? Самоубийцы почти всегда романтизируют смерть, уверен — она тоже. В конце концов, ты мог бы стать для этой милашки ангелом смерти, почти что господом богом, закутал бы её в черный шелк смерти, разве не заманчиво? Даже если все правила и законы есть одно, а вся мораль являет собой совершенно другое — все же обстоятельства здесь не важны особо. Если раскромсать табу на кусочки, то будет нормально! Раньше Джастин не был таким циником, значит, жизнь тоже тряхнула его с лихвой, отвлеченно думает Фанкбит, но вслух озвучивает следующее: — Ты действительно думаешь, что дело в ней, ха! Плевать я хотел на ее желания! Я не собираюсь душить свои принципы и потакать какой-то слабачке, которой жить надоело. Да и кто из нас двоих ужасный человек и полный безумец? — Оба! Свою истинную сущность не отскребешь, сколько ни сдирай! Тем более что безумцы самые интересные в этом мире люди, — не растеривается Джастин, подмигивая, на что Доктор лишь высовывает язык, имитируя тошноту. — Идеология идеологии рознь, Доктор Фанкбит! Да и «ужасный человек»? В этом мире все относительно. Черное, белое? Мешанина! Не думаю, что ты сделал бы что-то плохое, если бы дал ей яд. Возможно, в этом и было её счастье, как думаешь? Раствориться в смерти, отдаться ей безраздельно, разве не прекрасно? Док, вы, тот, кто пытается осчастливить других, сами-то понимаете, что такое счастье? И счастливы ли сами? Фанкбит вперяется неприязненным, диким взглядом в самодовольного, глубоко заинтригованно наблюдающего за ним Джастина, и ядовито сплевывает слова, ставшие его внутренней, подзамочной мантрой: — Счастья не существует! Те, кто гонится за Синей птицей, давайте, сейчас! Если вы не сдадитесь, то получите шанс в следующей жизни! Джастин согласно кивает, вскапывая всё больше плодородной почвы и углубляясь в неё: — Верно, это лишь бессмысленная категория, придуманная человечеством для разнообразных стандартов. Просто танцующая ложь! Встречный вопрос: в чем же тогда смысл? А его нет! В том, что эта девушка подразумевала под несчастьем, могло скрываться величайшее счастье, а те, кто вкусил «счастье»... — ... для тех, кто видел синюю птицу и смог подержать её в руках, уже слишком поздно, —на полутоне заканчивает Фан, прикрывая глаза. — Прекрасно, — почти сыто соглашается Джастин, оглаживая блестящий бок револьвера. — Дело в том, что трагедия человеческой жизни носит множество цветов и оттенков. Как и человеческие души, верно? Порочность, слабость, глупость, алчность — о, мне ли не понимать, какой великолепно пестрый букет грехов ты хочешь собрать! Ну же, колись, что скрывается под этой оболочкой счастья, которым ты людей хочешь в буквальном смысле напичкать, что у него за известная одному тебе подоплека? Каким же цветом воспылала ее душа, а, Док? — Ты? Понимаешь? Ха! — уничижительно кривится Фанкбит, вновь срываясь с места и с силой пиная стул в сторону Джастина, который рефлекторно останавливает его ногой. Фанкбит резко поворачивается вокруг своей оси, затем еще раз, после чего разгоняется и делает сальто через голову для того, чтобы встать в стойку кунг-фу и гордо, почти торжественно провозгласить: — У меня есть мечта: ложью убедить детишек, что каждый становится счастливым! Секретная звезда программы, то бишь я, с помощью различных механизмов смог этот сон сотворить, превращая одиночество, трудности, пессимизм, давление со стороны, скорбь и прочее в счастье! Вот, что делают земли Дайсанген! (Вы стали счастливыми). (Вас обманули). (Вы отупели). — Мне поаплодировать твоей речи или все же твоим акробатическим навыкам? — продолжает подтрунивать Джастин, сопрягая свои слова медленными прерывистыми хлопками. — Полагаю, ты должен знать, что по-настоящему умные люди, видящие все, что происходит в этом мире, никогда счастливыми не станут. И никакая дурь в крови им не поможет. Ум — это стигма, клеймо и крест, называй как хочешь, но факт остается фактом. А вот глупцов ты можешь отпаивать сколько хочешь, их даже не жалко! И, к слову, ты так и не ответил на мой вопрос. — Ты до-о-олжен знать, — передразнивает Джастина Фан, приправляя выражение своего лица чванливым злорадством. — Людям это нужно, Джастин. Иначе они сломаются, слягут и однажды не встанут. Эскапизм — одна из форм гребаного выживания, и это аксиома. Большинство предпочитают сладкую ложь горькой правде, я же синтезирую два этих понятия и прихожу к идеальному балансу. Однажды я создам то, что сделает людей не временно, а перманентно счастливыми. И мне плевать, насколько это «что-то» будет фальшивым счастьем. Миру нужен архимедов рычаг не по его размерам и именно я, Великий и Неповторимый Гений, стану тем, кто сможет им управлять! Если эйфории не хватает, то я усилю бит всех вокруг! Как показывают результаты моих экспериментов, похоже, мир был все же заперт. Каждый раз, как я об этом думаю... Я хочу все это, отдай мне все это! Ах, я хочу, чтобы все исполнил Гений! — О, так в Библию твоего нового мира и запишем! Сделаем это... прологом. Или лучше эпиграфом? Уж очень пафосно прозвучало! — Джастин увеселительно мечтательно начинает перебирать варианты, и Фанкбит вновь вскипает магмой вулкана, готовой разлиться и похоронить все под собой. Фанкбит, пытаясь утихомириться, безмолвно складывает руки на груди, отворачивая голову. Толику подумав, стоит говорить или нет, он чеканит безучастно и деланно индифферентно: — Что до моей пациентки, то у нее... душевное инферно. — Ух, звучит интересно! — как-то одержимо тяготеет к полученным сведениям Джастин, жадно проведя языком по верхней губе, что вновь заставляет Фана насторожиться. — А поподробнее? — А за подробностями иди в задницу, Джастин, тебе там самое место! — в очередной раз гавкает на Джастина Фан, на что тот реагирует какой-то извращенной формой радости, явно потешаясь над недовольством и раздражением бывшего сокурсника. — Какие мы обидчивые! Что ж... удачи тебе в твоем сомнительном деле! Видишь ли, избыток вкуса убивает вкус, потому что в противном случае причинно-следственная связь умирает, а смысл еще не рождался! Так что будь осторожнее с этим. Но давай все же резюмируем, Хуан, — Джастин выделяет настоящее имя Фанкбита чем-то тягучим, приторным, совершенно, черт возьми, непочтительным, и Доктора это бесит. — Так что же конкретно задело тебя в этой девушке? Её просьба? То, что она так не вовремя попросила тебя об этом? В самом деле, не могла ведь захотеть умереть до твоей идеи-фикс разработать лекарство от Анхэппинесии, как оскорбительно! Ты здесь из кожи вон лезешь, чтобы сделать людей счастливыми, а кто-то так просто вытирает об это всё ноги, прося смерти! Полнейшее обесценивание всех трудов и тебя самого тоже! Пули? Обвинения? Выпей залпом все! Ну же, после выплюнь это. Законы — это грубая пища, вот и хорошо! Фанкбит не выдерживает: негатив, что копился в нем весь день, нет, всю последнюю неделю, последний месяц или даже всю прожитую жизнь, закручивается проволкой, воет и пытается вырваться. Он подбегает к бывшему сокурснику и наклоняется над ним, сжимая кулак на белоснежных, отливающих фиолетовым волосах: — Заткнись, Джастин, пока я не оторвал тебе язык и не привязал его вместо декора на стену! В ответ Джастин прижимает дуло револьвера прямо ко лбу Фанкбита и с сакральным оттенком шепчет «Бам!». — Как неприлично угрожать кому-то, кто возится с тобой в одной грязевой луже, пытаясь раздобыть хоть каплю пресной воды! Да и угрозы превращаются в пустой звук, когда у твоего оппонента револьвер в руках, разве нет? — невинно, но предостерегающе, словно действительно способен застрелить бывшего товарища здесь и сейчас, посмеивается Джастин. Фанкбит, уже давно забыв, что такое страх или чувство самосохранения (да и сейчас бы прислушиваться к очередному хламу, вываливающемуся изо рта ублюдка Джастифая), подвисает на оружии в его руках, словно оно — квинтэссенция всего, что он должен был сделать. Ах, вот оно что. — У меня есть идея, — Доктор, предварительно из вредности нахлобучив шляпу Джастину почти на нос, подбегает к столику, на котором покоится одинокое красное яблоко. Фан хватает яблоко, отходит с ним к противоположной, самой дальней от дивана стене и вытягивает руку, в которой оно находится. — Я подбрасываю, ты стреляешь. Попадаешь точно в яблоко — я костьми лягу, но спасу душу своей пациентки. Не попадешь — я отдам ей нужный яд. Беспокойство, тревоги, несправедливость мне сюда принеси. Пустоту, заполняющуюся мудростью своей, и ночь бессонную освети! Джастин, как ни в чем не бывало поправив шляпу, завороженно поднимается с места и встает в стойку, направляя револьвер в сторону предполагаемой цели. Предвкушающе приоткрыв рот и сощурив один глаз, уже прицеливаясь, он лукаво осведомляется: — А если попаду в тебя? Фанкбит, равнодушно выпустив изо рта воздух, пальцами протеза барабанит непроизвольный ритм по яблоку и отрезает: — То субъективно никто не будет страдать, кроме Ки, но это станет его наказанием за сегодняшние сцены, однако объективно мир лишится восходящего гения, поэтому поаккуратнее. Готов? — Ха, предлагаешь доверить жизнь девушки моей меткости? А так далеко отошел ты тоже специально? Да ещё и стрелять по объекту в состоянии полета, ты, черт возьми, потенциальный убийца. Ну или я. Кажется, мы оба — волшебно! — все больше возбуждается Джастин, прикидывая, под каким углом лучше стрелять, чтобы (не) попасть. Иллюзорное шоу: никто не счастлив, все перепуталось! Антиутопия — это там, где все находятся на «седьмом небе». Нежелание — это нонсенс. Фанкбит, пытаясь успокоить белый шум поехавшего телевизора в своей голове от нескончаемой болтовни Джастина, сдержанно, насколько вообще возможно, выпаливает: — Именно. Почти что русская рулетка. Я не хочу её смерти, но, возможно, ты прав, и в этом её счастье, возможно, ей не нужно спасение — пуля определит это за нас. — Ай, как же нехорошо решать судьбу бедной девушки выстрелом в яблоко из револьвера, но мы же немного ублюдки, верно? Туше! Ну здесь не согласиться очень сложно. — Можно и так сказать. Сменил направление бурлящий прилив, игральные кости брошены. Пусть моя жизнь будет зависеть от тебя. Закончив диалог, Фанкбит перехватывает яблоко поудобнее, а Джастин разминает шею, улыбаясь ещё шире, чем прежде, и снимает револьвер с предохранителя, после чего вновь нацеливается. — Готов? — Ещё бы! Знаешь, у меня такое странное чувство, словно мы с этой девушкой знакомы всю жизнь, словно она целую вечность принадлежит одному лишь мне, и она всегда была у меня на прицеле. Это так... невероятно! — Джастин, плутоватым наклоном головы знаменуя свою полную власть над чужой жизнью, ухмыляется аспидом, и Фанкбит давит очередной приступ бешенства в эмбрионе. Что ж, раз любовь, то подари мне искорок букет и добавь туда стильную карточку от себя! — Не увлекайся, придурок! — закатывает глаза Фанкбит, готовясь подбросить яблоко. — Раз... два... три! Яблоко подкидывается в воздух, и раздается выстрел. Красный спелый фрукт падает и укатывается в сторону, а Фанкбит, не выжидая ни секунды, подходит к нему. Яблоко насквозь пробито пулей почти посередине, из маленького отверстия валит струйка дыма. — Судя по выражению твоего лица, мне не нужно даже подходить, чтобы знать, что я попал, — Джастин с самодовольным победным выражение лица дует на дуло револьвера. — Пояснительная записка: я не собирался не попадать. Хотя мог, но маловероятно. — Ты же сказал, что лучше бы она умерла! — вспыльчиво констатирует Фанкбит, поддевая яблоко ногой и ловя его в воздухе. — Да, правда, — пожимает плечами Джастин. — Но это не значит, что я хотел бы её смерти. На самом деле, я ужасно не люблю всего этого, так как никто не может ничего решать за другого человека, но сейчас пришлось. Даже не зная эту девушку, я эгоистично и, возможно, совершенно не правомерно не хотел бы, чтобы она умерла. — Твои чертовы двойные стандарты! — Фан внимательно рассматривает уже полностью остывшее яблоко, словно желая узреть в нем ответы на свои вопросы. — Могу утроить! — игриво салютует Джастин, пряча револьвер обратно в кобуру. — А теперь иди, догони девушку, пока она не натворила глупостей, и спаси её душу. Или это сделаю я, вот только боюсь, что влюблю её в себя, а это вовсе не обязательно. — Такие, как она, больше не могут влюбляться, — туманно роняет Фанкбит, а Джастин лишь авторитетно заявляет: — О, вы с ней будете потрясающе удивлены! Что ж, тогда настало время для нашего шокирующего, восхитительного влечения! — Возможно, сделаем это вместе? Если она хочет войну, то я устрою ей настоящий искрометный спектакль, пылающий огнем в бою! — вновь воодушевляется Фанкбит, сжимая яблоко в протезе настолько сильно, что едва ли не сдавливает, и Джастин добродушно вторит ему: — О, ей понравится, не сомневаюсь! Ну, значит, наперегонки? Как в старые добрые армейские времена, дух соперничества, закипающий адреналин в крови? Мне нравится. Но, надеюсь, девушка не сбежит от нас сломя голову. — Мы ее догоним и вправим мозги, насильно, если понадобится! — Конечно понадобится! Этой шумной ночи пришел конец. Занавес закрыл ее, слышен долгий вой волков. Сменил направление бурлящий прилив — он в белое выкрашен. Фанкбит, в кой-то веке мягко и искренне улыбнувшись, прижимает яблоко к груди и нежно произносит: — Её душа будет спасена.