Часть 1

Я помню лишь хук слева. Остальное сон. Адская боль через все предплечье, но я тогда искренне думала, что еще встану. Первые две секунды перед тем, как отрубиться. Сизые облака, и я совсем ребенок, говорю «папа, я поймала сверчка». Их было так много в том сказочном лесу, где я жила. А он отвечает «милая моя… доченька». Доченька. Я бы сто лет забыла это слово, если бы не «он». Он. Мой опорно-двигательный аппарат, мой километр счастья, довольно таки сбывшегося счастья. Он и сейчас со мной. Он мой… как в какой-то песне, слова и суть которой я не помню. Я просто слышала ее… когда-то. Давно. Так давно… Я слышу не только песни. Я слышу шум ринга. До сих пор чувствую вонь борьбы, вонь вчера помытых тел и сегодня «орущих тел». Орущих и вопящих для меня. Крики. Они есть слишком правдоподобный сон, все твердящий и твердящий мое имя. Они все так же кричат о моих победах. Их было много… Они все зовут меня туда, где меня больше нет. Они словно ополоумели, сошли с ума. Они будто бы не знают, что я проиграла бой. Свой первый и самый настоящий бой. Они все твердят… «Рей! Рей!» Скандируют «меня». Для меня? Нет. Скорее, для себя. Они не хотят умолкать, расходиться. Они все тут. Только я уже не… Он сидит днями и ночами у моей кровати. Не дает никому подходить. Гонит прочь моих родственников. Мою мать. Я молчу. Сама я не могу их прогнать. Сама я не могу взвалить на него эту ношу, это бесславное и убогое «я никого не хочу видеть, Ронни, кроме тебя… никого». И он понимает. Я вижу… с трудом. Я вижу теперь его с большим трудом, напрягаю глаза, через туман лекарств, через боль… Я вижу, что он понимает. И я люблю его за это. Еще больше люблю. Он все… Он был миром, а теперь остался «остатком» этого мира. И я теперь боюсь засыпать. Боюсь, потому что он плачет, когда думает, что я сплю. Нет. Не плачет, а рыдает. Воет. Он не должен, не обязан нести эту ношу. Я хочу сказать ему об этом, но не могу. Мне он не поверит. И правильно, ведь я сама… «Бокс не для женщин. Это жестокая забава, девочка. Ищи другого тренера…» «Я не хочу другого, босс…» «Не называй меня так…» «Если не буду, вы возьметесь меня тренировать?» «Нет». «Окей, тогда стану звать вас именно так…» Я лежу и представляю, как шевелю руками, как тренирую их для того, чтобы сделать ему сюрприз. Он придет с самого утра, еще до того, как начнутся мои процедуры. Изнурительные процедуры для того, кто никогда больше не сможет пошевелиться. И я хочу… так хочу сделать ему сюрприз. Он склонится надо мной, чтобы поцеловать. Давно привычный поцелуй, ради которого я еще дышу. Он склонится… И я вдруг обниму его за плечи. Слабо, но обниму. За уставшие, понурые плечи. Я и сейчас помню их «вкус». Помню, как приятно и покойно положить руки на эту скалу. Всегда чуть покосившуюся от усталости и давнишних профессиональных переломов, скалу. Мою. Родную. Единственно любимую. Нет. Я не смогу сделать ему сюрприз. Во всяком случае, хороший. Мне отняли ногу. Прямо до колена. Пролежни загнили. Мой организм не желает будущего. Того будущего, что «он» нам рисует. Тихая сторожка, много хвои, много рек, душистая прихожая, где всегда будут собранные им ягоды и цветы, а зимой… зимой он начнет готовить соленья, вялить мясо и рыбу, наряжать дворовые ёлки к Рождеству… А я буду просто сидеть. Если, конечно, меня приучат к инвалидному креслу. Хоть к какому-то… креслу. Если я вообще когда-нибудь смогу сидеть. Порой мне снится все это. Так отчетливо, что я хочу кричать от наркотического счастья, а потом, когда он придет, просить забрать меня отсюда. Забрать и… Я хочу укусить хоть немножечко этой жизни, к которой он так настойчиво и упорно готовится. Готовит меня. Но я скоро просыпаюсь. Всегда так скоро. Реальность никогда не оставляла мне шансов. И я снова слышу: «Рей! Рей…» И еще та шотландская кличка, что он придумал мне для боя. Я слышу что-то гортанное и очень… очень теплое, даже душевное. Я так и не знаю, что она означала. Не успела спросить. Думала, когда вернемся, обязательно спрошу, а если не ответит, переведу сама. Для себя. Когда вернемся… Он в последнее время все тише. Если вообще можно быть тише в принципе. Что я, что он обычно – слова не вытянешь. Видимо поэтому, поэтому мы так хорошо поладили в итоге. Хочется смеяться. Искренне. От воспоминаний. От воспоминаний о «нас». Но я не могу. Мышцы лица атрофировались. Жить одними глазами тяжело. Да жить вообще тяжело… Он читает мне какую-то галльскую тягомотину. Все еще читает. Из него вышел бы неплохой историк-лингвист. Хотя… почему бы вышел. Он и так по профессии… Я забываю слова, забываю определения, мой мозг все хуже строит многосложные предложения. Мой мозг все больше похож на пышную сладкую вату, которую я всегда так любила, и которую так и не смогла себе позволить последние пять лет. Калории? Нет. Просто не было денег даже на новые носки. А потом... потом все не было времени сходить в парк. Я пытаюсь смотреть на него, на его сухощавое лицо, словно высеченное из камня, на его седые волосы, ставшие еще более седыми за эти поганые триста лет, как я здесь валяюсь. Валяюсь перед ним. Беспомощная и жалкая. Недостойная его… его заботы. «Я нашел домик, погляди…» Я улыбаюсь. Как уж могу. Челюсти словно льды сковали. Но он и не просит улыбки. Не смеет. Он виноват. Он считает так. И я не могу влезть в его голову, чтобы стереть, выплакать оттуда эту мысль. Он всегда будет думать, что так, и от этого дерьмовее всего. Но еще дерьмовее то, что я даже не имею права сказать теперь, что я люблю его. Он знает, конечно. Да. Но я бы хотела сказать это вслух. Произнести… или как там это слово? Он бесконечно гладит меня по голове, и мне давно не стыдно, что голова грязная, что от меня плохо пахнет. Он сам обмывает меня, сам обрабатывает вонючие пролежни. Он должен как-то загладить вину. Вину, которой нет. Его прикосновения успокаивают меня. Похлеще той наркоты, которой меня пичкают, чтобы я не орала по ночам. Он все читает. А я все пытаюсь не спать, глядя на его лоб, что хмурится и морщинится от чтения. От хуевой жизни. От того, что он взял вину на себя. Меня на себя. Порой я хочу сказать ему об этом. Крикнуть: «уходи… пошел вон, старый козел, ты ничего не исправишь, и нечего сидеть тут со мной, нечего размышлять о том, что женишься на мне из жалости!» Но я не могу. Он, как я. Такой же. Сука! Он должен сгореть дотла. Он все еще гладит меня, а я хочу целовать его сухую, огнем горящую ладонь, но я уже сплю. Сплю и вижу «синюю медведицу». Хуевая мадридская проститутка со склонностью «увечить клиентов». Сильная, поджарая, молодая, крепкая, как камень. Исидора. Чемпионка мира по боксу в среднем весе. Я почти что завалила эту мерзкую черножопую тушу. Да! Удар в печень. Она стальная. Мы кружимся, словно в херовом вальсе. Быстром и четком вальсе, где нет тактов, есть только удары и уходы от них. Я оказываюсь позади нее. Бью чуть ниже кобчика, прямо четко по седалищному нерву. Один удар… другой. Она припадает на одно колено. Не нокаут, но сдуру отворачиваюсь, усыпленная залом. «Рей! Рей! Рей!» Рефери молчит. Все хорошо. Еще один разок, только разок, и официантка из Оклахомы уложит мадридскую шлюху. Я вижу его глаза. Красивые, серо-зеленые. Улыбаясь победе от уха до уха, вижу. Они вдруг внезапно темнеют. Глаза. «Ёбаная сука! Мразь!» Я замираю, ничего больше не слыша. Что я сделала не так? Зачем он так со мной? Я не слышу: «Рей! Уходи! Слева! Защита! Рееееей! Детка…» Я не успела обернуться, как меня уебали прямо в левый висок. Подлый прием, «медведица» заработала на них мировую известность. Но мне… мне ребенку тридцати трех лет было насрать, я валила всех без разбору, но валила честно, ища взглядом лишь его одобрения. Он не одобрял. И правильно, как оказалось. Моя проблема была лишь в том, что я не слушалась того, кому навязалась. Он боялся за меня. Боялся моей злобы, агрессии, необузданной самоуверенности. Боялся моего слепого желания показать и доказать. Я сплоховала. Не оправдала… подвела… Я упала не навзничь. Иначе жить мне да жить. Не заниматься больше спортом, а просто жить. Купить маленький домик, выкупить закладные, есть любимый шницель по вечерам, пить пиво, орать мимо нот в караоке, выйти замуж, родить пару пацанов… от него. Только от него, для него. И с ним. Но нет. Я упала шеей прямо на тот злосчастный стульчик, на котором он обмахивал меня полотенцем, на котором давал мне пить и останавливал кровь из носа, на котором шептал мне такие правильные советы. «Защита, девочка, защита. Не поворачивайся к ней спиной, не опускай локти, не позволяй залу отвлекать тебя…» Он не успел убрать его. Стульчик. У него было секунд тридцать, чтобы рассчитать траекторию моего падания. Он рассчитал раньше, но ему не хватило нескольких секунд, чтобы убрать стульчик. Он не спас меня от перелома трех шейных позвонков. Не спас. «Ёбаная сука! Мразь!» Только придя в себя в больнице я поняла, что это он кричал не мне, а моей сопернице, использовавшей жесткий, стремный прием. Подлый и недопустимый. Он предупреждал. Он всегда и обо всем меня предупреждал. Поэтому и не хотел брать в «свои бойцы». «Бокс не для женщин. Это очень злая и жестокая игра. Бабы если бьются, то бьются подло, ты мощная, но придет время, когда ты так не сумеешь, я вижу, девочка, не сумеешь…» Он больше не читает мне свои добрые заумные рассказы. Он только смотрит на меня потухшим взглядом вины и… Любви. Он и правда, правда меня любит. Фанатично. До безумия. Как только он и я умеем. Две давно потерянные души. Две крошки одного ломтя. «Я сейчас отключу кислородную трубку, и ты потеряешь сознание, а потом введу тебе адреналин... очень большую дозу. Ты больше не будешь страдать». Я слабо шевелю губами, тот малый знак великой благодарности, который я сейчас могу себе позволить. Мой рот обколот какой-то херней, чтобы я опять не откусила себе язык. Черт возьми, он и правда хотел меня до конца. Вернее сказать, хотел, чтобы я жила до конца. Но я этого не хотела. Пять попыток самоубийства. Я изуродовала свой рот, единственно доступный мне объект, чтобы больше не мучиться. И никого не мучить. Боксеры не боятся боли, боксеры идут ей навстречу. Он устал. Он наконец пожалел, прекрасно зная, что я хотела бы, чтобы это сделал именно он. «Знаешь, как переводится эта кличка, что я дал тебе, когда ты выбрала меня своим тренером?» Я, конечно же, не могу ответить: «нет, давненько хотела спросить, босс». Он смотрит на меня ясно. Без этой мужской сопливой, полувлюбленной жалости и расщепляющего меня на атомы сострадания. Он наконец смотрит правильно. Искренне. Как отец. Я улыбаюсь ему не глазами. Самой своей душой, наверное. «Родная. Кровь и плоть моя». Его слова струятся по моим венам игристым вином. И я думаю, можно ли быть пьянее? Вряд ли. Сейчас последняя стадия. А счастливее? Нет... нет. Он умолкает, а я все продолжаю прислушиваться, я хочу получше запомнить этот тихий, но всегда такой непоколебимый и уверенный голос. Чтобы узнать его в следующей жизни. Он отключает трубку, и мои легкие мгновенно наполняются холодом, а сама я свободой. «Спи спокойно». Я всегда была уверена, что с улыбкой на губах умирают только герои слишком уж вымученных и сопливых мелодрам. Еще одно из многочисленных заблуждений, положенных мне в этой жизни. Да и чего скрывать, никогда не была сильна в литературе.