Глава сорок третья. Скомканные письма

(Листы желтого пергамента, сложенные вчетверо, измятые. Три страницы аккуратным убористым почерком)       «Когда я порываюсь рассказать тебе правду, язык во рту окостеневает. Страх потерять все, что мне дорого, отнимает способность говорить. Я всю свою жизнь шел по тонкому льду, по таинственной грани тьмы, проливая кровь и губя невинные души, в угоду злобной Владычицы Кошмаров. Я много раз спрашивал себя – хочу ли я, чтобы ты знала? Всякий раз пытался найти причины, почему нет, и находил их десятки. Однако чем дольше ждал, тянул, пытаясь отсрочить неизбежное, молил тебя о расставании лишь бы избежать признаний, тем острее осознавалась необходимость быть рядом.       Ты знаешь, что я творил ужасные вещи, но ты и вообразить не можешь, насколько они были отвратительны. Я мечтаю верить, что тот жестокий данмер умер много лет назад, в тот миг, когда его нашел жрец Мары из Морфала. Но к моему глубочайшему сожалению, Эрандур, тот, кем я являюсь, родился чуть позже.       Шёл 173 год. Ты ещё не появилась на свет. Сиродил был объят войной, а Казимир, сбежавший из Храма Призывателей Ночи, странствовал по холодным скайримским землям, убивая, и пытаясь выжить. Он предпочитал совершать быстрые налеты на караваны, странствующих торговцев, иногда находил укрытие в нордских руинах и пещерах, но не задерживался долго на одном месте. Иногда его постель согревала девушка, но, оставаясь жестокосердным, он не испытывал даже страсти. Холодная похоть время от времени приводила его в таверны и города.       Долгие годы он порывался вернуться в Храм Призывателей Ночи, долгие годы он находил сотни отговорок, вспоминая, что там произошло. Где-то в глубине души он мечтал, чтобы там все погибли, а порой и надеялся на то, что больше ему никогда не придется служить Вермине. Не глупо ли сидеть в форте, проводя время за бесполезной алхимией? Не проще ли забыть свой позорный побег?       Апатия была создана, но Казимир не забыл самого главного. Того, что струсил. Эта рана долго пылала огнём в его сердце, он пытался её исцелить, но лишь тот, кто способен жить в мире с собой, не важно жрец или убийца, способен и на исцеление.       Клинок Казимира отнимал жизни. За тридцать лет скитаний их были сотни – дети, женщины, странники, жрецы, но однажды его мытарства завершились среди руин в горах, недалеко от Лабиринтиана.       Бушевала страшная пурга, в расщелины забились даже ледяные тролли. Поверженный бурей и холодом, погибающий Казимир оказался вдруг у пилигримов, безоружный и слабый.       Он очнулся в тепле очага на лежаке из соломы. Ломота во всем теле, раны и немощь не давали ему даже поднять головы. Старый босмер напоил его водой и прочитал над ним молитвы Маре. Ненависть всколыхнулась волной в черном сердце Казимира, но он благодарно улыбнулся.       Морфальской общины жрецов Мары больше не существует. Там с тех пор нет ни одного жреца.       Смрад болотных низин, пропитанный насквозь гнилостной тьмой, отравлен навеки. Этот город подобен падшей душе. Ослеплённый туманом предательств.       Жрецы рассказывали Казимиру о самопожертвовании, прощении, милосердии и терпении, но он был нетерпелив. Убийца не мог понять, зачем прощать врагов, зачем быть милосердным к немощным старикам и почему, в конце концов, его не убили?       Конечно, он не сознался в том, кто он такой. Сказал лишь – разбойник.       "Я – разбойник, грабитель, и не нуждаюсь в ваших наставлениях!"       "Что ж, раз так... – спокойно ответствовал жрец. – Ты волен идти куда хочешь!"       "Я продолжу совершать свои злодеяния, неужели вы не остановите меня?"       "Мара приведет тебя к истинному свету, сын мой, когда придёт время".       "Я вам не сын!"       Он убегал, но зачем-то вновь возвращался.       Одна молодая жрица Мары, нордка, скрывающая прекрасное лицо под тенью плотного капюшона, со странным любопытством смотрела на него. В её голубых глазах то и дело блестел страх, в глазах же Казимира только похоть. Та, в которой он отчаянно пытался найти освобождения от собственных слабостей.       "Что ты наделал, сын мой?" – восклицал наставник. Он печалился от действий Казимира, словно тот неразумное дитя, поймавшее бабочку и оторвавшее ей крылья.       Слыша за стенкой дома приглушённый плач, тот улыбнулся уголком рта.       "Она постоянно смотрела на меня. Я решил, что нравлюсь ей. Она была не против, как мне показалось..."       "Не ведая любви, ты никогда не обретёшь покоя. Госпожа Мара..."       "Что мне до твоей госпожи, старик? Её милость то, её милость сё! Что же она не уберегла невинность своей послушницы?"       "Скоро ты познаешь вещи, о которых не подозревал никогда. Ступай с благословением богини, я тебя прощаю!"       Почти через год, полностью оправившись от ран, Казимир вернул себе своё оружие и вновь пришел в общину.       Кровь жрецов затушила пламя очага. Предсмертные стоны беременной послушницы затихли в мнимой тишине дома. Стоя среди тел людей, которые спасли его, Казимир, упившись собственным превосходством, поставил ногу на грудь наставнику. Умирающий босмер приоткрыл глаза, залитые кровью.       "Сын мой, я тебя прощаю! – он добродушно улыбнулся напоследок разбитыми губами. – Мара укажет тебе путь".       Взгляд старика потух, Казимир стоял неподвижно, вслушиваясь во тьму, в бесконечную возню мышей под половицами и подобие молнии пронзило его. Он склонился над стариком, и черствое сердце болезненно сжалось от скорби и сожаления. Впервые в жизни.       Он схватил старика за грудки старой поношенной рясы и встряхнул.       "Нет! – ледяной голос вдруг сорвался на крик и бессильные слёзы. – Вернитесь... Вы должны все мне рассказать... Почему? Почему мне были неведомы эти чувства? Отчего я прежде не знал этих мук? Как победить их? Что вы со мной сотворили?!"       Обжигаясь слезами, он хватался за голову, кричал от ярости и горя, от скорби и слабости, которой ещё не испытывал. И в этот момент явилась Она и, возложив ладонь на голову мятежного сына, Мара заключила его в объятия. Тепло успокоило Казимира, высушило его жгучие слезы, и тогда он умер. Умер, чтобы родиться вновь.       Наставник Эрандур, я не забуду твоё бесконечное милосердие и терпение и продолжу нести слово Мары всем, я смогу сделать это!       В этой истории правда о моем перерождении, ты вольна верить мне или нет, но гордиться здесь нечем. Этим Казимиром был я, и отрицать это бессмысленно.       Он был чудовищем, рабом жестокой богини, не ведающим света и милосердия. Через руки Казимира, через мои когда-то руки, прошли сотни жертв. Я не помню их лиц, наш Храм порой был похож на скотобойню – звери в клетках, двуногие – не более того. Многие имели неосторожность молить о пощаде, тогда им вырывали языки.       Они были нужны нам – их жизни принадлежали нам. Я с помощью Черепа Порчи вытягивал всю память без остатка, оставлял вместо жертвы пустую сухую скорлупу.       "Кто я такой? Где я?"       "Ты помнишь, что было вчера?"       "Нет, а откуда эти шрамы на руках? А что вообще я такое?"       "Верен, вырежи его сердце! Госпожа будет довольна..."       Лишенные самосознания, имён и прошлого, тела превращались в алхимические ингредиенты и усиливали наши ритуалы.       Но жертва, лишенная даже понимания о страхе, бесполезна для Вермины. Ей больше нечего забирать.       Я стал вспоминать, когда Мара явилась мне.       Глаза, сначала преисполненные надежды, молящие, а после – в них только страх и пустота, принятие собственной горькой судьбы.       Ты уже проходила через это единожды и сама совершала подобное. Ты, как никто другой, в состоянии понять меня.       Каково это – сломать человека?       Помню, как ты била того норда булавой. Удар за ударом, бесконечная боль, и он сломлен, но методы Молага Бала, жестокие и прямолинейные, не совсем то, что происходило у нас.       Кошмары. Полное лишение покоя и отдыха, а после всех ритуалов полностью исчезала личность человека, как таковая. В этой пустоте люди становились равнодушно смиренны, они обращались в скот, увязший в Трясине, и лишь во снах когти Вермины терзали остатки их искалеченных разумов, выискивая потаённое, спрятанное, мыслеобразы детства и разрозненные кусочки счастья.       Ты можешь спросить, что толкало меня на эти поступки.       Фанатичная преданность нашему делу. Мои темные искания вели меня так далеко, что я не понимал, какой ценой достигаю всего этого.       Ценой была моя душа, я безвозмездно отдал её тьме, и она некоторое время была ко мне благосклонна. Вермина набирала силы в Нирне. Её Череп Порчи воздействовал на разумы на большем расстоянии, чем когда-либо, и наконец, в Храм Призывателей Ночи ворвались орки, обезумевшие от непрекращающихся кошмарных видений, а моя прежняя жизнь оборвалась.       Стоит ли говорить о том, что я почувствовал, узнав о ночных кошмарах в Данстаре спустя столько лет?       Знак богини – ты сможешь все исправить и, возможно, спасти души своих старых друзей от когтей Вермины!       Однако чем ближе я подходил к своей цели, тем больше страх овладевал мной. Я погружался в черный омут своей памяти и осознание того, что я могу вернуться, для того чтобы помочь своим старым друзьям, все сильнее довлело надо мной.       Ты знаешь, что я сделал – чтобы вскрыть барьер и решить, что конкретно хочу сделать с Черепом Порчи, мне нужна была жертва. Добровольно или по принуждению, я должен был привести в Храм кого-то, кто принял бы мою Апатию.       Я выжидал несколько недель. Мадена не подошла бы – она боялась сил даэдра, как и все обыватели. Хуже всего то, что я начинал думать, что можно просто убить жертву, после того как все будет сделано.       Но Мара не позволила мне оступиться. Много дней я провел в молитвах и размышлениях, однако Богиня молчала. Все чётче во тьме звучал голос Вермины. Её костлявая длань простиралась надо мной, тянула назад, и я уже готов был решиться пасть, когда вдруг вы с Ворстагом переступили порог «Пика Ветров».       Та ночь изменила для меня всё, хоть я и не сразу признался себе в этом.       С тех пор прошло больше года, ты всё ещё со мной, хоть и деяния мои должны были привести меня в Бездну Трясины, приговорив к вечным пыткам.       Я много раз спрашивал себя: заслужил ли я счастья? И всякий раз ужасные воспоминания возвращались ко мне. Ночами я слышал во снах крики своих жертв, но в самом страшном кошмаре жертвой моей была ты.       Истязая тебя в моих пугающих видениях, я испытывал боль неизвестную мне ранее. Моё сердце горело от ненависти к себе самому.       А утром ты улыбалась мне, и мы продолжали наш путь сквозь эту странную жизнь. Встречая каждый рассвет, я боялся, что ты скажешь мне однажды, что знаешь все обо всех моих деяниях. И больше всего страшился, что не примешь этого.       Теперь, когда мой выбор сделан и ты знаешь правду, я чувствую, что стал в некотором роде свободнее, точно оковы, все это время державшие меня, наконец, пали.       Всю свою жизнь я посвятил трём женщинам.       Вермина показала мне тьму и могущество, ценой которого стали кровавые реки, поглотившие мою душу.       Мара даровала мне свет милосердия, искупление и новую жизнь.       Джулия Октавия научила меня самопожертвованию и любви, которой я никогда не знал.       Есть ли разница между – служить богине и любить женщину?»       Я сидела на лестнице, надо мной в светильнике догорала тусклая свеча. Буквы в письме расплывались перед глазами. Когда я начала читать, казалось, что сначала нужно хорошенько спрятаться, прежде чем узнавать такую правду. Но прятаться посреди ночи было негде, поэтому пришлось ютиться на нижних ступенях в зале алхимической лавки, когда Квинт уснул.       Закончив читать, я некоторое время смотрела на последние строки. Особенно на последний вопрос.       Для жреца это всё было едино, а для меня неясно.       Столько страшных слов написано, чтобы я узнала правду, и эта правда чернильными завитками впиталась в мои воспалённые глаза.       Мне не хотелось плакать, душу обуяла яростная злоба, в сердце вскипела кровь. Не справедливо!       Что конкретно не справедливо, не получалось понять, но казалось, что судьба хорошенько потопталась и напоследок вытерла об нас ноги. Почему всё произошло именно так, а не иначе?       И все же, его сила не могла меня не восхитить.       Он тоже не сломался, не сдался, продолжил жить и, преодолевая раз за разом собственные кошмары, борясь с собственной черной душой, пытался стать лучше, осознав, насколько неверен его путь.       Много ли нужно сил, чтобы признать свои ошибки?       Я взглянула на это письмо, почувствовав, как сильно его ненавижу. Зачем же Эрандур сделал это? Такие слова могут погубить его! Никто не должен прочесть этого! Скомкав несчастный пергамент, я решила – сожгу! – но лишь поднесла признания жреца к пламени свечи, рука дрогнула.       Я развернула признания снова, прочла несколько строк, и пальцы надорвали край, разделив строки – порву! – только звук рвущегося пергамента, будто душу разделил надвое.       Яростно скомкав письма, швырнула их на пол и уронила голову в ладони, затылком ощутив присутствие постороннего за моей спиной.       Обернувшись, я точно взглянула в лик мертвеца. Пламя рубиновых глаз померкло, когда он увидел, как сакральные признания его души я выбросила на пол.       Мне стало до боли стыдно за саму себя, за эти странные порывы, но как правильно поступить? Даже слёзы в глазах высохли от жара, родившегося в сердце.       – Нет, ты неправильно понял, – ползая на коленях, я принялась собирать раскатившиеся комья пергамента. Подобрав, попыталась разгладить их, ненавидя и одновременно понимая, что без этих слов мне уже не жить.       Он сбежал по лестнице, сел рядом и остановил меня.       – Рви, если хочешь, а лучше сожги! Моя история в твоих руках. Я не прошу у тебя прощения за былое, эти слова будут нелепыми и глупыми, только хочу, чтобы ты знала, через что я прошёл прежде, чем мы встретились…       Его прикосновения были неестественно горячи. Я молча всматривалась в его глаза и в отраженные в них блики огня.       – Это прошлое. Пусть оно там и остаётся, где-то во времени, когда я не родилась. Когда для меня этого мира ещё не было, а значит, не было и этого Казимира, или как там его, – нарочно закатила глаза, попробовала разрядить напряжённую атмосферу. Саму разве что не тошнило от волнения.       – Стало быть, тебе неважно, что произошло? – он держал мои руки, в которых я согревала ужасные признания.       – Важно, – я встала, а он остался сидеть на полу, мои пальцы несмело коснулись его пепельных волос. – Мне всё важно. Всё, что касается тебя, касается и меня. Но разве это имеет значение? Ты открылся мне, и я не представляю, чего тебе это стоило.       – Назад пути для нас нет, дорога впереди лишь одна, – он достал из кошеля маленькое эбонитовое кольцо с бриллиантом.       Я в ужасе отшатнулась и уперлась в алхимический стол.       – Джулия, как-то раз в Храме Мары, – начал Эрандур, глядя прямо на меня, – ты застала меня за молитвой. Помню, как свет богини окутал меня, и помню, как в этом свете ты ступила на порог храма, подошла ко мне и заключила в объятия. В то мгновение я впервые за долгое время почувствовал настоящее счастье, и лишь когда моя молитва завершилась, я увидел тебя сидящую позади. Только спустя время, поздно ночью, мне вдруг вспомнился тот день в Рифтене. Мара указывает всем на единственную истинную любовь. Она мне указала на тебя, и я уверен в этом. Сидя у алтаря, спиной к двери, как я мог в молитве увидеть, как ты входишь в Храм?       Теперь я озадаченно смотрела на жреца. И правда, как?       – Думаю, нам надо вместе сходить в Храм Мары и выяснить это, – добавил Эрандур, смутившись. Он всё ещё протягивал мне кольцо.       – Согласна, – вновь роняя листы на пол и принимая подарок, выдохнула я. – Можно заодно сразу и пожениться.       Жрец счастливо улыбнулся, вскочил с места и крепко обнял меня.       – Если ты этого хочешь…