Часть 1

смотреть на этого мальчика всегда было приятно: в уголках его губ эмоции то тяжелели, то становились лёгкими-лёгкими, как прыжок на высокое дерево. он сидел на далёкой крепкой ветке, спрятанный густой листвой, и смотрел: не на людей, но в небо. мозолистая ладонь тянулась верх, принимая пробивающиеся сквозь зелёные тени лучи света. он улыбался солнцу. хибари кёя любил солнце. а ещё он любил спать, особенно спать на крышах. его лопатки, привыкшие к рельефу черепицы, давно не ощущали боли, впиваясь в твёрдую поверхность почти с удовольствием. иногда кёя лизал ветер, когда тот пах приближающейся ночью или только рассветающим утром. хибари кёя любил утро. особенно пустое, тихое, такое, будто он один в целом мире. незаполненная школа развлекала эхом шагов и отражениями спокойного лица в оконных стёклах. а ещё кёя любил себя. по-правильному, иногда не очень по-правильному. он эгоизмом топил неприятности. любовью глушил ненависть. люди? толпы? кёя ухмыляется. ненависть к ним — не вся его жизнь. его ждёт новый сорт чая дома и старая библиотечная книга о растениях. а потом — ночной патруль и травоядные, нарушающие городской покой. насилие в его случае — не выход, но вход. вход в свою зону комфорта. у кёи костяшки зудели часто, а после драки — особенно приятно. ему это чувство нравилось. ему вообще нравилось многое, и веселился он часто. любил веселье и умел смеяться — по-особенному. хибари кёя любил. и в один день стал мне понятен. в один день стал нарисован на желтоватом клочке бумаге мягким грифелем, потому что черты его казались мягче облаков. смазанная пальцем картинка мне нравится: грязная, неправильная, такая смело-свободная. — это мне? — это ты. светлые глаза щурятся, рассматривают рисунок пристально, вглядываются в каждую линию. потом смотрят на мои испачканные пальцы, поднимаются к лицу. — написан свободой, — поясняю, — за две минуты. мне до его свободы далеко-далеко, но моя маленькая однажды тоже растянется до небосвода.