Часть 1

Под ногами весело хрустел снег. Он то слегка приминался, то жадно утягивал ногу по самую щиколотку, но юношу, кажется, совершенно это не волновало. Он был в том положении, когда приходилось кутать горло большим вязаным шарфом, а в ботинках лежали целые сугробы. Он был в том состоянии, когда сморщенные, припорошенные снегом мандарины, казались в сто раз слаще тех сочных сородичей, что росли на полконтинента южнее. Он был в том возрасте, когда на свою первую зарплату покупаешь подарок родителям. Только вот родителей у него не было, зато был человек, заменивший отца, мать, Бога и книгу. Солнце неохотно закатывалось за горизонт, еще лишь совсем немного окуная макушку мира в сумерки. Антонио шагал по огромному, на его взгляд, полю снега, старательно игнорируя дорожки, по которым плелись, съежившись от холода, мужчины и женщины в длинных пальто. Ему самому было ужасно холодно, но он этого будто не замечал, восхищенно наблюдая за тем, как на покрасневшие от мороза пальцы падают снежинки. Сальери и раньше жил на севере. Но на севере самой южной в Европе страны. Он видел, конечно, снег, но никогда не столько, и никогда не такой - ослепительно чистый, девственный, совершенный. И страшно холодный. Антонио коротко передернуло, и он плотнее запахнул темную шинель, сжимая в окоченевших руках спрятанный в бумажном пакете пирожок с яблоком и корицей - роскошь для него, на которую ушли последние карманные деньги. Внутри он дышал жаром и превосходно справлялся с задачей греть ладони, но, как к нему не подступайся, юноша никак не мог откусить хоть кусочек так, чтобы не обжечься, и вынужден был только вдыхать дразнящий сладкий аромат. Он был в таком прекрасном возрасте, когда кажется, что все самое страшное ты уже пережил, и дальше - безграничные возможности и счастье. Ему было шестнадцать лет. И это была его первая зима в Вене. Он грезил о любви. О том, как однажды, в такую же холодную и прекрасную погоду будет просыпаться в теплой постели рядом с тем, кого он любит, и кто любит его. Для него было совсем не важно кто. И даже не обязательно просыпаться с ним. И даже не обязательно, чтобы его любил. Он наивно мечтал о том, чтобы самому хоть раз испытать любовь, и альтруистично не требовал ответных чувств. Для горячего юношеского сердца двумя спутниками будущей светлой жизни были любовь и свобода, мыслями о которых он жил, даже не подозревая, что история плетет ему совершенно противоположную судьбу. Он был уверен, что как только получит хорошую должность в театре, сможет свободно творить что захочет, не будет ни от кого зависеть, что свобода будет для него всей жизнью, а не только такими крохотными моментами, когда в ботинках тает снег, в руках остывает пирожок, а в кармане спрятан подарок для того, кто наверняка будет рассержен своевольным побегом. Но, конечно, смягчится, как только узнает, зачем Сальери ускользнул в город. Он будет уверять учителя, что все было хорошо и он не потерялся, хотя сам около часа плутал по одинаковым дворам, застревал у мерцающих витрин и подолгу прыгал в сугробах. *** Антонио Сальери мечтал просыпаться рядом с человеком которого любит, а не под ним. - Тонио, вставай, ты проспишь все Рождество! Капельмейстер отвернулся, пытаясь спрятать лицо в подушку и доспать еще хоть немного, но нависший над ним обладатель слишком хорошо поставленного голоса не унимался, продолжая галдеть в ухо: - Сколько на улице снега! И солнце какое! Я вообще никогда не видел столько снега, не иначе как Санта... - Снэр, - проворчал Антонио, не открывая глаз. - Что, прости? - Снег рассыпает не Санта Клаус, а Снэр, ледяной великан. - Ты можешь не занудствовать хоть пять секунд? - взвился юноша и мстительно укусил мочку открытого уха, конечно, сразу заставляя его обладателя подскочить. - Амадей, ты сдурел что ли? - воскликнул он, потирая укушенное место, чтобы прикрыть рукой выступивший румянец. - Ты мне так ухо откусишь. - Ну ты же вроде не сахарная вата, не должен. Хотя дай-ка я проверю... Но стоило лицу истинно арийской наружности снова потянуться к "сахарной вате", оно встретилось с этой самой ваты ладонью. - Не валяй дурака, надо подготовить дом к Рождеству и еще успеть отметиться на балу его Величества. - Антонио, брось, - обиженно протянул Вольфганг. - Давай останемся в кровати на все утро. И никуда не пойдем. Ну не разверзнутся же небеса над этим балом, если мы туда не придем. - Это может вызвать подозрения. - О боги, ты всегда был таким скучным? Сальери наконец открыл глаза, тут же встретившись с двумя сапфирами напротив. Не всегда. - Кто-то из нас двоих должен отвечать за логику, не так ли? - усмехнулся он, зарываясь в непослушные цыплячьи волосы. - А я за что отвечаю? За алкоголь, блестки и красивые глазки? - Ответь за кофе, поставь турку, - мужчина перевернулся на спину, разглядывая красногрудых птичек за окном. - А он сам за себя ответить не может? Без языка что ли? Несколько секунд Моцарт уверенно смотрел на Сальери, медленно осознавая, что он вообще сказал, и залился звонким смехом. - Ладно, я сварю кофе, но тогда чур звездочку на елку буду ставить я. - Тогда я ее буду выбирать, а то опять притащишь три ветки, черт разберет, елка это или верба. - Нет, ты все же страшный зануда! Амадей ушел на кухню, а Сальери остался в постели, долго вслушиваясь в удаляющееся хлюпанье босых ног по полу и размышляя о том, что все же в его жизни осталось на удивление достаточно свободы. И возможно больше чем он заслужил - любви.