Часть 1

Лу, к сожалению, прекрасно знает, что такое самообман. Она смотрит на себя утром в зеркало, и рука не тянется к тональному крему, чтобы замаскировать синяки под глазами и алые засосы чуть выше ключицы. Ей сегодня не хочется подавать себя правильно, прибивать ржавыми гвоздями улыбку к губам и волноваться о том, достаточно ли утонченно она опирается на стопу при ходьбе. Ей не хочется писать статью, которая ждет своего автора с начала недели, крича пресловуто большим заголовком: "Секс с бывшим ради собственного удовольствия". Лу отчаянно не хочет сегодня врать себе и тем, кто читает ее, кто слушает ее советы и доверяется женщине, которая сама себе не верит, когда пишет о том, что женщины - самостоятельные, независимые, способные трезво оценивать все искушения любви и не подаваться им, иногда только славно находить выгоду лично для себя. Лу не отрицает, что это правда, но, но, но - не может сказать то же самое про себя. Уверенность в собственных действиях превращается в искусно отточенный хрусталь, способный разбиться по щелчку пальцев. Вера во "все хорошо" кажется острой нелепой ложью именно сегодня. Особенно, когда рядом с нетронутой статьей загорается дисплей телефона. "Я купил бутылку виски и пирожные "Наполлеон". Они все еще твои любимые?" Лу усмехается. Она предпочитает крепкие напитки и секс, отдающий ностальгией и горечью. По крайней мере, сегодня. По крайней мере, сейчас. Она надеется, что это не навсегда, временная акция, способ найти себе место и взаимодействовать с самой собой в стеклянных гигантах Нью Йорка. Или она просто пока не решила, что делать. Что делать с собой и со своим желанием, необузданным, пламенным, слишком сильным, чтобы оттолкнуть, не впустить в квартиру, заблокировать номер. В конце концов, они ведь все еще друзья. В конце концов, он – ее единственный контакт, проводящий ток по телу и заставляющий чувствовать себя живой. *** Майк готовит ей с утра оладья с яблоками - и когда запах достигает Лу, замершей посередине кухне в коротком топе до пупка, она зажмуривается так сильно, что в висках проскальзывает давящая боль. Лу пытается сморгнуть жидкость в глазах, собирающуюся в любую секунду вылиться из орбит, Лу старается благодарно улыбнуться и посмотреть на него с незатертой любовью, представить, словно между ними не было ни взрыва, ни большой любви, они старые друзья, ей вдруг снова девятнадцать и он, как обычно, готовит оладья на завтрак. У Лу не получается проглотить ком в горле и она просит, хрипит, почти умоляет его уйти. Майк не понимает, хмурит брови и, господибоже, пытается поговорить. Лу выставляет его за дверь, Майки смотрит щенячьими глазами, но ей не жаль - она прекрасно знает, где начинается его актерская игра. В конце концов, она ничего ему не должна. Она выкидывает оладья в мусорку и очень хочет набрать его номер, чтобы поговорить, но обсуждать нечего, давно уже нет. Лу иногда становится той двадцатилетней девчонкой, знающей, как любить его и только его, ведь всю ее блядскую сознательную жизнь это был он и только он, везде и повсюду, в каждом уголке мыслей, души, окружающего мира, он, пожимающий руку ее отцу и легко расположив к себе каждую из ее подруг. Он, нежно целующий перед сном. Он, ускользающий от нее, стоило слову "будущее" промелькнуть в разговоре. Он - совместные поездки в Питер и по золотому кольцу, парные татуировки, забеги в магазин за сигаретами за полчаса до закрытия, полуночные киномарафоны "Гарри Поттера" и "Мстителей", общие друзья, общие интересы, общие планы, он - это всегда ее вторая половина, частица души, любовь всей жизни - все правильное, все настоящее, все, что было о представлениях счастливой жизни и приторно-сказочного Хэппи-Энда. Лу закрывает глаза и видит со стороны девочку - она пятилетней давности - которая крепко держит мальчишескую куртку и надеется, что отчаяние и неприкрытая мольба в глазах, жестах, касаниях заставит его остаться, заставит его захотеть остаться. Но девочка наивная, а не глупая - заведомо знает, что все попытки обречены на провал. Лу откидывает мысли о прошлом и вспоминает, что ей уже двадцать четыре (как время летит, твою-то мать), ее статьи читают сотни людей, отправляют ей восторженные отклики и она знает, что такое достоинство. По крайней мере, очень старается это помнить, когда не роняет ни одной слезы. Ей уже нельзя задыхаться от разбитого сердца и ставить свою жизнь на паузу. Правильные поступки и все такое. Он не пишет ей больше. Лу красит губы яркой красной помадой и не приходит домой ночевать семь дней в неделю. *** - Так и знала, что скучаешь, Кид - она счастливо улыбается и проводит тонкими, как дамские сигареты, пальчиками по его щеке. В груди теплится мысль, что все еще не так плохо, как кажется на первый взгляд. Она все еще редактор большого журнала, ей все еще ближе к двадцати, чем к тридцати - и ее лучший друг, родная душа стоит напротив и ярко сверкает зубами. Это едва ли не лучший день в ее жизни за последние несколько месяцев. Лу так не хватало кого-то родного, близкого, которому можно хотя бы на пару часов передать руль и не бояться расшибиться. Лу доверяет Киду так, как давно не доверяет самой себе. - Пошли напьемся, принцесса? Расскажешь, чем большой и страшный Нью Йорк является изнутри. *** Снег обрушивается на нее крупными хлопьями, когда звук закрывающейся двери подъезда остается позади. Лу усмехается и думает о том, как вовремя сегодня вспоминала сказку о Герде, остервенело бегущую босиком за Каем. Это жизнь, и она требует тебя принимать решения - и Лу принимает решение не оглядываться назад. Она стирает по щелчку пальцев все, что происходило до того, как она оказалась здесь и не решает перед этим выдрать себе сердце, просматривая фотографии и все то, что осталось от прошлого. Она соглашается с тем, что ей больше не с кем разделить любовь к старым фильмам, не у кого стрельнуть вкусную сигарету и часами строить теории заговоры ей тоже не с кем, но Лу держит себя в руках – опять же, правильные решения. Проходит два месяца, и ей даже не пришлось блокировать его в соцсетях - ни одного сообщения. Он теперь 24/7 для нее в оффлайне. И это к лучшему, определенно. Просто ей немного, самую капельку интересно, как он там без неё. Просто она отлично, чтобы вы знали. *** Кид рассказывает ей о работе, о Б-52 ("клянусь, Лу, ты обязана это попробовать, пьянит моментально") и о том, что переезжает в Нью Йорк в конце декабря, когда опавшие пышные хлопья снега превращаются в грязь под колесами машин. Лу радуется, как ребенок - и не спрашивает его почему. Они молчат о его матери, которая довела его до желания сменить город и о том, что работа редактором третий год не то, чем она должна заниматься на самом деле. Лу мечтала писать. Кид мечтал о счастливой семье. Они молчат непозволительно долго, когда Лу говорит: - Моим белам стенам в комнате не хватает жизни. Сделаешь с этим что-нибудь? Кид - художник. И он соглашается к ней переехать просто, пожимая плечами. Он знает, как может быть одиноко в тишине собственной квартиры. Никакого Майка в квартире больше не будет, Лу удивительно просто с этим соглашается и абсолютно искренне улыбается - это оказывается, совсем не сложно. Она понимает, что Майк - это покореженная электростанция с обрывками проводов, это сломанный магнитофон, и она уже годами слушает одну и ту же кассету. Лу щелкает кнопку "off" и выкидывает кассету из-за ненадобности. Статья дописывается удивительно просто, когда Лу уже знает, как закончится последнее предложение. *** Лу сталкивается с Майком и его новой второй половинкой (какой уже по счету за последний год) в очереди за кофе и закусывает губу до крови, лишь бы не выдать что-нибудь токсичное или жалкое. Лу молчит свое "быстро пришел в себя" проглатывает "ты был моим всем" и говорит: - Рада была повидаться. Покупает две пачки сигарет, выкуривая половину по пути домой. Она задыхается рыданиям, клокочущими в горле, терпит, сжимает кулаки, вонзается ногтями в ладони - и, когда она падает в руки Кида, то выпускает своих демонов наружу. Кид гладит ее по макушке, молчит и ни о чем не спрашивает. Заваривает ей кофе, добавляет туда виски и переносит ее на балкон. Не передать словами, как Лу ему за это благодарна. Правильные решение и все такое, да - но Лу сдается и принимает, что она человек. Ей очень больно. Ей все еще очень больно. Она знает, что так будет не всегда - но сейчас так чертовски тревожно, так чертовски страшно, что это не пройдет, что привязанность к нему останется под кожей, въелась, как яд, разрушая клетки одну за другой, одну за другой, пока Лу действительно не начнет задыхаться. Кид дышит ей в шею и Лу приходит в себя. Она понимает, что все это время крепко держала его за руку, когда перед глазами бледнеют костяшки его руки. Лу моргает и старается стряхнуть это наваждение. - Порядок? Лу кивает. - Все будет окей, тебе просто нужно еще немного подождать. Кид знает, о чем говорит - его сердце вскрывали, распарывали, придавливали каблуком, а затем кидали обратно в грудную клетку бесчисленное количество раз. Лу не знает, то ли Кид просто больше никому не доверяет, потому не боится, то ли просто сильнее ее. У Кида есть мама, которая похлеще всяких девчонок умела искусно принести боль. Следы от потушенных об кожу сигарет тому ярчайшее доказательство. Но Кид держится, Кид не срывается, Кид выкуривает пачку сигарет в день и часто эксперементирует с шотами в барах, но это все - все, что он себе позволяет. Лу хватается за его шею, чувствует жар кожи и думает - если он живой, то и я живая. И целует его. Потому что он самый потрясающий человек во вселенной. *** Майки смотрит в ее глаза, честно-искренне, пресловуто нежно, так, как Лу когда-то вымаливала господа, чтобы он хоть разочек на нее посмотрел - и каждый раз она натыкалась на едкое, на насмешливое, на перманентное "солнышко, ты мне нравишься, но это все, все, что я могу тебе дать". И вот Майки здесь, за порогом ее квартиры, с растопыренными карманами пальто, горьким табачным запахом, которым Лу дышала с семнадцати лет, а затем сама начала прятаться по углам от матери и чиркать едва работающей зажигалкой. Лу хочется курить, она представляет, как жадно въедается в мятную сигарету, кашляет, делает громадные затяжки - Лу не хочется смотреть Майки в глаза и пытаться найти правильные слова. Язык сворачивается в трубочку, сердце пропускает ритм и Лу катастрофически нечего ему сказать. - Лу, я здесь, чтобы, чтобы сказать, что ты оказалась права, - права в чем, милый? В том, что ты выкинешь меня, как сломанную игрушку за ненадобностью, а затем придешь обратно, потому что я - тот самый беспроигрышный вариант, я та, к кому можно вернутся в любой момент, после любой причиненной боли, потому что я никогда не скажу тебе нет, потому что – заезженная пластинка из нас двоих это все-таки я, потому что всегда и навечно только "да, да, да". В чем же я права-то, дорогой, в чем? Его голос дрожит, но он нежен и где-то строг. Он говорит, говорит, сплетая слова в тонкие кружева, обволакивает своим тембром, находит, как кольнуть по-живому, у Лу каждая его буква отдается приглушенно в сознании, у Лу перед глазами пелена. - И, в общем, наверно, люблю тебя. Я люблю тебя, да. Это отрезвляет, это бросает в дрожь, Лу мгновенно покрывается потом, и сердце окончательно теряет ритм, падая, выкручиваясь - Лу начинает мутить. Она горько усмехается, в шаге того, чтобы не зайтись истерикой, но он все еще за порогом, она все еще не впустила его и не впустит, нет-нет, она обещала. Лу только позволяет себя немного выпустить пар, инстинктивно, не задумываясь, не анализируя - Лу вскидывает руку и разбивает ему нос. За восемь лет, за растраченные силы, за чемодан комплексов. У-ух, это приятно и впечатляюще. Лу верещит внутри себя, но пока плохо понимает, что происходит. - Не смей говорить мне это, - Лу шипит на него, но с каждым буквой становится тише, меньше, незначительнее, Лу заканчивается за одну секунду и чуть ли не падает на колени за секунду до того, как смертельной хваткой не окольцовывает ее запястья Кид и она остается на ногах. Кружится голова. - Я бы сломал тебе еще пару ребер, но на сегодня унижения, разбитого носа и отказа достаточно для тебя. Проваливай. Дверь хлопает, а Лу все же падает, но не на пол, а в объятия Кида. Лу не плачет, тяжело дышит и пытается вернуть контроль. - Бей или беги, да? Гордись мной - впервые я выбрала первый вариант. Кид откидывает голову и смеется. Лу смеется вместе с ним . И ей так хорошо, хорошо. В этот раз он целует ее сам – и Лу отвечает, принимает, вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим. Лу соглашается на любовь, честную, искреннюю, безопасную. Это, оказывается, совсем не сложно. *** Утром она дописывает статью и верит каждому своему слову. Заявление об увольнении лежит рядом на столе.