Часть 1

«Где, голос услышав твой, – Выходи в сад, слышишь, выходи в сад – Я вновь притворюсь живой На полтора часа» (c) То, к чему он шел с самого детства, что выгрызал и выцарапывал у братьев, у отца, у аристократии и всего народа было, наконец, перед ним. Но сердце отчего-то не трепетало, не разливалось по внутренностям сладостное чувство победы и удовлетворения. Шумела толпа, вдоль вымощенной дорожки по которой он – без нескольких часов король Королевства Роан – обязан согласно традиции пройти от ворот дворца до самого тронного зала. Издевательски блестели серебряные щиты рыцарей, отражая яркие солнечные лучи. Шаг. Альберу умеет держать лицо. Ни один мускул не дрогнет, взгляд пустых сапфировых только вперед, выражение расслабленное, с замершей пластиковой улыбкой чуть вздёрнутых уголков губ. Вдохновенный, собранный, их великий правитель, что сражался на передовой, позволяя своим солдатам видеть лишь его широкую замурованную в латы спину. Все верят восковой физиономии беспрекословно, смотрят восторженно, благоговеют. И их можно понять, ведь мир, разодранный на лоскуты, замер в тишине неторопливого боязливого восстановления; и нет ничего желаннее сейчас, чем мгновение триумфа, естественного течения социальной жизни и стабильности. Все верят. Он бы не поверил. Шаг. Ноги деревянные, правая рука безвольная плетка, кожа не чувствует ни гладкости ткани, ни холода, ни боли – только лишь горит под локтем отпечаток чужой прохладной ладони. Жжется, благословением Солнца на спрятанной темной эльфийской коже. Альберу знает, что ничего там нет. Но знать оказывается недостаточно. Тоже мне – король – выронивший меч, потерявший свой щит. Шаг. Он почти не видит куда идет, почти не слышит гомона и радостных криков, словно под стеклянным куполом, звоном в ушах бьется какая-то другая реальность, о которой он никому и никогда. Потому что не поймут. Он бы понял. Войны не заканчиваются сказочными хэппи эндами, нельзя спасти всех, иногда невозможно спасти и себя. Такой взрослый, уравновешенный Кроссман знает эти истины очень хорошо, не тешил себя иллюзиями с самого начала. Чтобы выманить слона придется пожертвовать парой пешек, чтобы достать чужого короля – скормить ферзю ладью. Альберу играет в шахматы с детства, Альберу знает и жалеть не собирался. Но задохнулся одним мгновением, когда война забрала с собой его. Обычно ферзь самая сильная фигура в шахматах, у тогда еще наследного принца, самой сильной фигурой был конь. Самой неожиданной. Кажется, он тогда выдохнул, опустошил легкие и разошелся трещинами не в силах сделать новый вдох, не в силах почувствовать продолжающийся бег времени, не способный принять тот вопиющий, неожиданный [разве впервые?] факт – мир рухнул внутри него и внутри еще десятка людей, застывших безвольными статуями, съехавшими коленями в землю, но мир снаружи продолжил свою жизнь. Словно перешагнул через Кейла Хенитьюза, как через нечто несущественное в масштабах мироздания. Смерть естественное течение жизни. Но не его смерть. Слезы хрусталя громоздятся под высоким потолком, клубится свет, перезвон бокалов и выдержанные смешки дам, шорох кринолиновых юбок. Запах приторный и тяжелый, давит на затянутую в белоснежный мундир грудную клетку. Трещат ребра, зудит в предсердии. Должна ли королевская мантия быть такой тяжелой, должна ли корона так давить, заставляя белую кожу преть? Золото на троне перенимает тепло Альберу, застывает гладкий метал на кончиках пальцев. — Будешь стоять за моим троном. Ты же любимый названный брат короля. Альберу улыбается хитро, физиономия, которую Кейл и не пытается привести в надлежащий почтенный вид радует его неимоверно. — Взамен на золотую табличку, Ваше Высочество? Голова кружится. Саднит грудина, гофрированными бумажными фонариками сжимаются легкие, требует живая плоть глубокого вдоха. Требует свое право на существование. Этому пожать руку, этому улыбнуться, кивок в сторону, снисходительный взгляд, похлопать по плечу, коротко кивнуть – соболезнования полушёпотом чтобы не омрачать праздник. Хорошо, что Чхве Хан не остался, даже у Альберу не хватает выдержки смотреть в глаза дольным аристократам – как удачно война удалила с поля самую опасную для их трусливых властных задниц фигуру. Кто-то искренне скорбит, кто-то неумело скрывает радость. Но время идет. Пальцы холодеют, синеют губы. Невыносимо. Альберу Кроссман король королевства Роан - победитель. Король, сбежавший с собственного празднования дня коронации. Пробирающийся темными коридорами, цепляющийся за стены, срывающий гобелены, жаждущий сфокусировать этот дурацкий мир и взглянуть, наконец, в лицо всему тому бардаку, что теперь считается единственной верной реальностью. Кислород застревает в глотке, король давится, срывает пуговицы у тугого воротника, оттягивает шелковую сорочку, черную, спрятанную от чужих глаз – траур у короля такой же, как и истинная личность его. Секрет. Сад встречает правителя прохладным ветром, сладким цветочным запахом, что оседает на пересохших губах горечью, спускается к корню языка желчью воспоминаний. Плывет свет словно серебряный снег, уводит мечущуюся фигуру вглубь, прятать за разросшимся деревом, за старенькой лавочкой. Альберу не мог позволить себе слезы, как Розалин или ярость, как Чхве Хан, или потерять над собой контроль, как Раон. Альберу вздернул переклинивший, коротнувший организм и повел его марионеткой вперед. Незаконченные дела, не решенные проблемы, не розданные медали. Не успокоившиеся дети. Не бьющееся сердце. Ухающая барабанной дробью боль под его кожей, с вывернутыми наизнанку внутренностями. В голове пусто. Шум нагнал его позже. Захватил, окрутил, не спасет не потрясти головой, не побиться ею о кирпичную кладку. Горе наливалось в его грудине спеющим фруктом, трескалось, разливалось ядовитым приторным соком, проявляясь на идеальном лице болезненной искренностью все чаще. «Наш наследный принц – солнечный свет королевства Роан» Знакомый голос касается ушей. Альберу вздрагивает, доводить себя до галлюцинаций он не планировал. «Что за ерунду ты несешь?» И правда. Все эти дни кажется Альберу, что извергает он из себя несусветную ересь, просто никто не решается ему об этом сказать. Король ускоряет шаг, срывает еще одну пуговицу с парадного костюма. Голос Кейла слышится где-то впереди, в тени цветника, зазывает за собой песней сирены. Пусть все окажется сном. Пусть он проснется в саду под деревом, разбуженный взволнованной делегацией ассистентов, что будут тянуть к нему сферу видеосвязи с маячащей на маленьком экране наглой улыбкой и карминовой шевелюрой. Пусть он язвит, пусть требует золотые таблички, пусть читает его мысли, пусть предсказывает свои и чужие ходы, пусть даже болезненно кашляет кровью – только пусть все еще дышит. Тогда и он сам, может быть, наконец, сможет сделать так необходимый ему глоток воздуха. «Раон, что ты делаешь?» «Хе-хе-хе. Человек! Я снимаю, как ты бездельничаешь. Я покажу это наследному принцу в следующий раз, если ты не пойдешь с нами играть!» Альберу замирает у лавки, смотрит на плавающую в воздухе фигуру. Кейл сидит у окна в любимом кресле, как всегда безразличный, расслабленный, словно живущий в недосягаемой неге. Алые пряди лениво разбросаны по плечам, лента, что должна была держать их в порядке, спадает вслед за лапой серого котенка. «Как насчет по два золотых каждому, и вы идете в город с Чхве Ханом?» Хенитьюз делает страдальческое лицо, подыгрывает разбушевавшимся детям, Кроссман видит довольную хитринку, спрятавшуюся в уголках глаз. Пальцы болезненно тонкие гладят отрицательно мотающую головой Он. Картинка рябит, проходит сквозь нее и свет, и ветер, и качающиеся ветви деревьев, разрывая смеющееся лицо, словно прогоняя морок со взгляда уже не наследного принца. Трещины внутри Альберу окончательно лопаются, стекает черная густая горечь в горло, заливает сердечные ритмы, вязнет в легких, скручивает желудок. Ему, наконец-то, жарко, болезненно хриплый делает король вдох и обжигает себе внутренности. Скатывается серость со взгляда несколькими солеными бусинами оставляя за собой еле заметную влажную дорожку. Скорбь срывается с губ стоном непринятия и тело на четверть темного эльфа наливается свинцом от макушки до пят, смиренно принимая вымотанность физическую и эмоциональную. Соглашаясь и с тоской, и с горем, и с утратой. Этот глупый король остался один. И только что это понял. Картинка шуршит, мигает разноцветными огоньками и уплывает дымом в черные пухлые лапы, что уверенно сжимают магическую сферу. Раон смотрит на Альберу несчастными топазовыми и молчит. Есть тот, кто остался еще более «один» чем он сам. Дрожащая рука короля опускается на круглую голову, а тело шумно падает на землю, пачкая белоснежную ткань влажной землей, травой и цветочной пыльцой. Заземляя и человека, и дракона. — Не гладь меня. Я не великий и не могучий. Я не заслужил. — Ты великий и могучий. Ведь ты выжил. Рептилия вздрагивает, внимательнее всматривается в светлоликий образ Альберу, словно рядом с ним совсем не он и голос совсем другой. Но то мгновение, обманка собственного разума, не умершая надежда. Но рука, что гладит мягкие чешуйки больше и грубее, чем у Кейла, пусть и слегка дрожит. Шестилетний ребенок еще не успел полностью осознать, что все окружающие его люди, что так пристально наблюдают, нянчат, присматривают и стараются не казать в открытую собственной кровоточащей души – все они говорят с ним словами Кейла, промакивают кожу заповедями не состоявшегося бездельника. Кажется, они и сами этого не понимают. — Глупый король! — Фыркает маленький черный дракон, утыкаясь носом в прозрачный шар, хранящий в себе столь драгоценный образ, но пододвигаясь к Альберу поближе. Альберу первый, кто грустит рядом с ним в открытую, и это, пожалуй, успокаивают все еще черную кляксу куда больше попыток Чхве Хана держать лицо. — А ты великий и могучий дракон. — Согласно кивает король. В конце концов, он не оставил их совсем уж одних.