Часть 1

Ставший уже привычным маршрут... Выскользнуть в ворота, пройти вдоль с каждым днём всё растущей стены лагеря, свернуть направо, спрыгнуть с невысокого откоса, удалиться от него на два полёта стрелы и замереть там в тени деревьев. Впереди будто граница очерчена. Самим для себя и от себя. От своих стремлений, постоянно загоняемых вглубь сознания, мыслей, сомнений, желаний и страхов. И переступать за неё нельзя. За ней нет ничего, кроме смерти. Смерти его, а затем и братьев. Прошло не так много времени, но были перебраны и отвергнуты десятки, если не сотни идей и вариантов. И с каждым разом всё труднее разочаровываться, всё медленнее приходит осознание ошибочности, всё сильнее и горше наступление чувства бессилия и невозможности сделать что-то, что поможет. А понимание ответственности не только за себя и свою жизнь, но и за других давит с каждым новым днём всё больше. Когда--то, ещё в Амане, поручение оставаться за старшего не было чем-то особенным или трудным. По большей части просто проследить, чтобы младшие братья не разнесли дом, не проникли в отцовскую кузню или мастерскую, не разбежались никуда и в какие-нибудь неприятности или опасные приключения не влезли. И если даже что-то не получалось, то особенно непоправимых последствий за собою не несло. А отвечать за ошибки нужно было перед родителями или старшим братом. Всё совершенно обычно. Как в любой иной семье… Здесь же, у Митрима, всё было совсем иначе, всё было прямо-таки зеркально привычному. Одна ошибка, одно упущение, единственная слабость несли за собой не выговор и даже не надранные уши, а смерти или и того хуже. Макалаурэ замер на привычном месте, вглядываясь в тёмный горизонт. Картина, остающаяся неизменной уже который день, изученная взглядом до мельчайших подробностей. Хоть возвращайся и рисуй по памяти, ничего не упустишь. И где-то там, в той далёкой темноте, скрытая горами и тёмными чарами, северная Твердыня. Не проникнуть туда, не взять штурмом, не разрушить… Самоуверенные, наивные и романтичные мальчишки… Они думали победить в этой войне быстро и легко, даже не помышляя о тех потерях, что придётся понести, так толком и не вступив в серьёзный бой. Им казалось что воевать не так уж сложно, что сил их достанет, чтобы исполнить Клятву, чтобы победить, чтобы доказать всему миру свою правоту. И поначалу даже смерть отца, быстрая и жестокая, не поколебала их уверенности. Кано помнил их последний разговор с Майтимо совсем перед тем, как старший уехал на переговоры. Помнил слишком хорошо, до последнего слова, интонации, жеста или взгляда. Он тогда смотрел на лицо старшего, слушал его доводы, пытался их понять и принять. И не мог. Нельо говорил вроде бы верные вещи, и собирался поступить так, как был должен, но Кано чувствовал, что ничем кроме беды это Посольство не кончится. К предчувствиям своим к тому времени менестрель уже научился прислушиваться и доверял им. Но все его попытки переубедить брата разбивались о «это должен сделать я», «так нужно» и «кому, если не мне». И Макалаурэ пришлось согласиться и только попросить быть осторожнее. В ответ же он получил просьбу присмотреть за братьями… А потом Нельо уехал. А Кано долго не находил себе места, ещё острее чувствуя и тревогу, и те, пока ещё смутные, страхи… Не вернулся никто. Ни кто-либо из верных, уехавших с братом, ни сам Майтимо. Зато через какое-то время у ворот лагеря появился посланец Севера, принёсший вести о старшем и условия от Врага. Братья тогда спешно устроили совет, на котором только и делали, что вели спор о том, как поступить далее. Тогда-то Макалаурэ впервые пришлось принимать решение как старшему из наличествующих братьев. Долго и мучительно, борясь с собой, пытаясь слушать лишь логику, лишь доводы разума, смотреть на происходящее с точки зрения сурового жизненного реализма, а не как менестрель, романтик и младший брат. Тогда он всё-таки принял вроде бы верное решение, казавшееся, и как оказалось, не одному ему, предательством и жестокостью. Выходило так, что он пожертвовал жизнью и свободой старшего ради продолжения войны, ради Клятвы, ради остальных братьев. Можно сказать похоронил, сам же остался жить… Потом, когда они с братьями перебрали все, на их взгляд, возможные варианты, хотел плюнуть на всё и идти искать возможность спасения старшего самостоятельно. Остановили только доводы разума да хорошая такая моральная встряска от Морьо, вовремя успевшего перехватить чуть ли уже не при попытке покинуть лагерь. Встряска оказалась настолько эффективной, что раз и навсегда отбила желание делать глупости, даже если эти самые глупости и кажутся единственно верными поступками. Как можно приглядеть за братьями, когда сам себя не можешь удержать от того, чтобы не сорваться в безумную и бессмысленную вылазку на Север? Как можно удержать младших от свершения роковых ошибок, когда у самого фэа почти плачет от бессилия и невозможности что-то сделать? Как можно исполнить просьбу брата, когда хочется послать к таким-то вонючим варгам все обязанности от мыслей о том, что предавши, просто обязан что-то сделать, не важно, но хоть что-то? Как можно быть старшим, не принимая до конца пусть и свалившейся внезапно ответственности за других? За их жизни, судьбы, свободу… «Это окончательно. Это навсегда…» Тяжёлое, обжигающе-холодное и режущее болью не хуже клинка понимание, пришедшее вместе с вынужденной церемонией коронации. А он не верил… Не хотел верить. Не умел быть старшим. Да раньше ему и не нужно это было. Рядом всегда был Нельо. А теперь… Братья уже не дети, а вокруг не мирный Аман, и родители с Майтимо не вернутся к вечеру. Кано не пытался заменить младшим Нельо, это было попросту невозможно. Он просто старался показать, что тоже способен справиться и с ответственностью, и с обязанностями, и с проблемами, и с трудностями. Получалось это, откровенно говоря, не всегда и совсем не так, как хотелось бы. Но что уж тут было делать. Если для близнецов ещё можно было выдать желаемое за действительное, то со средними мало что могло сработать. Верные, правда, очередную смену командования восприняли уже привычно. Уж больно часто стали меняться главы в Доме Пламени… «Почему ты… Почему именно ты… Почему же ты не послушал тогда, всё равно поступив по-своему…» Вновь и вновь проносилось в голове Макалаурэ, когда он и в этот раз, как много уже дней до того, вглядывался в северо-восточный край неба. Словно бы брат мог ответить ему, словно бы он мог сам вдруг найти ответ. Вернее конечно менестрель его всегда знал, только вот принять сердцем никак не мог. Это доля и обязанность старшего — принимать даже заведомо ошибочные решения, когда есть хоть малейшая возможность что-то изменить к лучшему, жертвовать чем-то важным, а иногда, как в этот раз, собой. И пусть у Кано всё вроде бы иначе. Да только и решение ему пришлось принять, и ответственность ощутить, разве что жертвовать не собой и не чем-то, а братом. Оставалось лишь надеяться, что не зря, что всё это было не зря. И что он оправдает доверие брата и окажется достоин его. Со стороны лагеря послышался зов кого-то из верных. Пора было возвращаться. И в лагерь, и к братьям, и к обязанностям. Ведь кто же, если не он…