Праздник, хандра и забота

      По завету одного из прежних мэров города Новый год бурно праздновал весь Хиллвуд. А у одной компании школьников с первого класса даже традиция сложилась: не сидеть сиднем дома, а собираться всем вместе в новогоднюю ночь и наслаждаться всеми имеющимися забавами праздника: катанием на коньках под открытым небом, гулянием на площади у главной ёлки города, ежегодной новогодней ярмаркой, прыганьем с гаражей… Только безудержное веселье и обязательно вместе — вот два столпа, на которых прочно стояла их любимая традиция уже не один год.       Никто не отлынивал, не хотел отлынивать, это было то событие, которое ну никак нельзя было пропустить, даже мысли такой не возникало. Ещё бы! Как можно пропустить лучший день в году? Все преграды на пути к этому лучшему дню сметались враз: насморк мгновенно проходил, как по волшебству находились нужные слова, чтобы убедить родителей отпустить в новогоднюю ночь погулять с друзьями, несмотря на вечернее начало праздничной программы, сил и энтузиазма было хоть отбавляй! Даже Принцесса Ронда, желая выглядеть как супермодель и в то же время желая не отбиваться от коллектива и тоже скатиться с горки прямо в сугроб, в итоге придумала носить с собой сменную одежду и обувь.       Они были нерушимой дружной компанией, забывавшей в эту ночь все разногласия между собой.       Так и сегодня намеревались встретиться в условленном, тоже традиционном месте и отправиться всей толпой веселиться. Почти все уже были в сборе. Не хватало только Хельги и Фиби.       Вскоре последняя объявилась.       Одна.       И новости принесла безрадостные.       — Мистер Патаки чрезвычайно сильно рассердился и наказал её, закрыл дома… Хельги сегодня с нами не будет…       Фиби утёрла расквасившийся от мороза нос рукой, но выглядело это так, будто она плакала или вот-вот начнёт. Возможно, она и впрямь была близка к этому: тихий скорбный голос и вселенская печаль в глазах…       Её настроение передалось остальным. Плакать, конечно, никто больше не собирался, но атмосфера беззаботности и абсолютного праздника была подпорчена. Такого никогда не было, в эту ночь оторваться по полной собиралась вся их банда. А в этом году, в их восьмом классе, они впервые пошли веселиться совсем без присмотра родителей. Эта ночь должна была стать лучшей из лучших! А что в итоге?       И почему именно Хельга? Невероятно, но факт: на их новогоднем шабаше Хельга Джи Патаки становилась настоящей душой компании, мощной организующей силой, не дающей никому расслабиться, загрустить или заскучать, она каждый год вмиг единолично составляла их праздничный маршрут, меняя его на ходу, если что-то внезапно срывалось, ни на секунду не теряя оптимизма. Великолепная метаморфоза, Хельга действительно любила Новый год. И Рождество любила не меньше.       Сегодняшнее гуляние без неё ещё даже не началось, а все уже представили, как это будет. Пустовато, недостаёт позитива и энергии, веселье и праздник, конечно, не исчезают, но весь настрой… слегка наигранный, уже не такой искренний и неудержимый, что-то ему начнёт мешать, его придётся подпитывать, тогда как раньше лучший день в году, наполненный весельем и счастливыми эмоциями, становился таковым сам собой.       Это будет уже не то. Сегодня будет совсем не то, что прежде, чего все так ждали…       — Я приведу Хельгу, — вдруг сказал Арнольд.       Все взгляды тут же обратились к нему.       — Не расстраивайся, Фиби, — репоголовый рыцарь положил руку на плечо опечаленной однокласснице. — Я знаю, как решить эту проблему. Подождите минут пятнадцать — я приведу Хельгу.       Он говорил уверенно, с самыми убедительными своими интонациями. Хотелось верить, но…       — Но, Арнольд, тебе же известно, мистера Патаки не переубедить. А окна в её комнате запираются теперь снаружи, поэтому сбежать не удастся, — тяжело вздохнула Фиби.       И тут, к её изумлению, Арнольд расплылся в широчайшей улыбке, яснее слов говорившей, что эта проблема вообще не проблема, чем всем друзьям ужасно напомнил Хельгу. Он буквально скопировал её выражение лица.

***

      Хельга, пылая праведным гневом, мерила шагами комнату. Не передать словами, как она была зла на отца, который запер её, разъярившись из-за небрежного замечания об Ольге, не приехавшей нынче на Рождество и Новый год домой. Мириам поддержала мужа настолько, насколько могла: расстроенная отсутствием старшей дочери, она налегла на коктейли раньше обычного.       Отлично. Просто отлично. Чёртов Боб не только запер дверь комнаты Хельги, он ещё и закрепил свой успех снаружи шваброй, поэтому кое-какие навыки взломщицы-любительницы помочь арестантке были бессильны. Все попытки долбиться в дверь в надежде выбить швабру не принесли ничего, кроме шума и самодовольных, а потом и гневных выкриков тюремщика, которому мешали смотреть телевизор. Та же фигня была с окном: решётки, с недавних пор появившиеся на окне спальни Хельги, запирались снаружи, замок наверху. Едва дотянешься до него, чуть не вывернешь руки, просовывая сквозь решётки, силясь вставить в замок шпильку, неудобно до жути и мёрзнут пальцы без громоздких варежек, и тут — шпилька выскальзывает из рук, упав куда-то в снег внизу, а за ней вторая, третья…       Гадство! Такое чувство, что Большой Боб всё это продумал и подстроил заранее. Поразительно, что всегда игнорировавший её отец таки что-то в ней заметил и позаботился сломать её планы. Или он просто наслаждался, перекрывая ей все мыслимые и немыслимые пути побега? Хельга склонялась ко второму варианту.       Патаки ощущала себя сейчас зверьком в клетке, а ещё больше — Гарри Поттером, у которого мерзкие родственники установили решётки на окнах, отобрали все волшебные принадлежности и запретили возвращаться в школу. А её, Хельгу, такой же очаровательный папенька запер за несусветную чушь, она должна тухнуть в четырёх стена всю новогоднюю ночь, пока город и её друзья празднуют на полную катушку. Она совсем не с ними! Уму непостижимо! Как и непостижимо, что ничего нельзя сделать.       Юная Патаки не могла смириться, она продолжала ходить по отапливаемой комнате в пальто и шапке, что были на ней во время ссоры с отцом, случившейся буквально перед выходом на улицу. Вселенская несправедливость с каждой минутой давила всё сильнее. Необходимо было что-то придумать.       — Давай, Хельга, думай… шевели шестерёнками… Ты и не из таких ситуаций выворачивалась… Твои ловкость и изобретательность не знают границ… Ты сможешь…       Увы, в этот раз ничего дельного в голову не приходило. Одна за другой идеи отбраковывались. Мобильного у арестантки не имелось, ибо человек-протухший-пейджер никогда не купит продукцию конкурентов. Обрывать стационарный телефон кого-нибудь из друзей? А толку? Все ушли гулять. То есть Фибс, без сомнения, всем уже рассказала о злоключениях лучшей подруги, и блондинка знала, что если и не все, то кое-кто из одноклассников огорчится точно. Но проторчать лучшую ночь в году с ней на проводе? Часть Хельги желала, требовала этого. Однако Патаки сознавала, что это слишком эгоистично — заставлять близких ей людей жертвовать своим праздником ради неё. Она не хотела ничего им портить.       Вдруг представилось, как они скооперируются и развернут целую операцию по её спасению: одни отвлекут Боба, пока другие уберут швабру и вызволят подругу из заточения. В итоге они все вместе убегают веселиться, а «зло» запирают в туалете. Пусть теперь на своей шкуре прочувствует, каково это!       — О-о, Хельга, ты начиталась фэнтези, — сокрушённо покачала головой девушка.       Хотя придумывать такие сценарии было приятно. Даже отвлекало ненадолго от гнева и отчаяния.       Но они вернулись. Выхода будто бы не было, принять обстоятельства и найти в них какой-то плюс, как учил Хельгу её парень, было сейчас невозможно, немыслимо. Патаки уже схватила светильник и хотела со всей дури швырнуть его в дверь, как вдруг услышала тихий стук со стороны окна.       Посмотрев туда, чуть не выронила светильник и не спалила всю контору громким восклицанием «Арнольд!» Ибо именно его увидела за своим окном.       К счастью, Хельга вовремя спохватилась: и светильник удержала, и рот захлопнула. Мгновенно оказалась возле окна, приоткрыла его.       — Арнольд, ты как здесь?       Её парень с улыбкой смотрел на неё не как-нибудь, а стоя на ручной пожарной лестнице. Девушка была одновременно удивлена и счастлива такому повороту событий. Нет, счастлива видеть его была гораздо больше! Пусть и сквозь прутья решётки.       — Я пришёл за тобой, — уверенно объявил гость.       — Не получ…       — Всё получится, — с той же сметающей города уверенностью возразил Арнольд. — Главное — не шуметь и не привлечь внимания. Я сейчас всё устрою.       Патаки уже сравнивала себя с Гарри Поттером? Снова захотелось. Как и пацана со шрамом, её не бросили взаперти, прибыли спасти. Без волшебства только. Хотя без волшебства ли? Она не была уверена. У братьев Уизли был летающий автомобиль, а у репоголового спасителя — шпилька, которой он поковырялся в замке решётки и — о, чудо! — открыл его. После чего, не теряя ни секунды, распахнул решётки и окно — и заключил свою девушку в объятия.       Поражённая, Хельга забыла растаять в его жарких (вопреки тому, что он был с мороза) объятиях. Её Арнольд не просто сейчас открыл замок шпилькой, он сделал это за каких-то пару секунд! Даже у неё так не получалось пока.       — Ты… ты это как? Где научился?       И как расплывшаяся по лицу взломщика гордая улыбка не порвала ему щёки? Изумление возлюбленной явно ему польстило.       — У бабушки. После того, как одно из наших свиданий закончилось побегом из полицейского участка.       — Ого! — удивление Патаки отступило, освободив место для восхищения. — Не знала, что ты всерьёз воспримешь моё замечание о том, что невредно было бы поучиться у твоей бабушки искусству побега из тюрьмы.       Арнольд улыбнулся ещё шире (хотя куда уж шире?) и погладил торчащий из-под шапки его девушки хвостик. На это раз Хельга растаяла и на несколько секунд потеряла связь со Вселенной.       — Пойдём, — Шотмен мотнул головой в сторону улицы — в сторону свободы и веселья.       — И разойдёмся, как обычно, глубоко за полночь?       — Мы же всегда так делали, — округлил глаза парень в ответ на столь странный вопрос. — Не думал, что ты хочешь нарушить нашу традицию.       — В мыслях не было! — Патаки дала ему слабый щелбан за то, что вообще посмел такое о ней подумать! — Но Большой Боб запер меня в наказание, он жаждет подпортить мне праздник, поэтому если обнаружит мой побег…       Теперь уже глаза Арнольда едва не повылезали из орбит.       — Ты серьёзно раздумываешь над тем, чтобы остаться здесь? Не может быть! Забудь о Большом Бобе. Обо всём забудь! Сегодня новогодняя ночь, и все имеют право быть счастливыми. Особенно ты.       — Предлагаешь ослушаться и обмануть? Да это… запросто. Но у меня такое чувство, что мы поменялись ролями, — Хельга пыталась говорить с подозрением, выглядеть озадаченной, но выдавала себя улыбкой, которую не могла сейчас сдержать, и восхищением и обожанием во взгляде, которые в принципе никогда не могла сдерживать. — Какое нетипичное для тебя безумство! Залез в окно, взломал замок, предлагаешь сбежать, наплевав на последствия! А как же сделать всё правильно? Как же попробовать помирить меня с моим отцом?       — Вряд ли это удалось бы. Решётки на твоём окне появились именно из-за того, что твой отец узнал, что ты сбегаешь на свидания со мной.       — Да это всё Ольга! — поморщилась раздражённо младшая Патаки. — Бобу и Мириам дела никакого не было до наших отношений. Но стоило им однажды не суметь передать мне трубку (Ольге приспичило сказать что-то «важное»!), потому что я ушла через окно, как заботливая старшая сестрёнка подняла вой, мол, я малышка, глупая, наивная, несформировавшаяся, а гуляю с мальчиком да ещё и так поздно! И папенька засуетился, принялся изображать строгого, беспокоящегося за меня отца. Чёртова Ольга! Даже за тридевять штатов умудряется мне жизнь портить!       — Ну, вот я и подумал, что затея договориться с твоим отцом заранее обречена на провал, — вклинился в этот поток чистейшего негодования Арнольд. — А я никак не мог себе позволить провал, я обязан был справиться сразу, чтобы для тебя это был самый чудесный праздник.       В другой день Шотмен попытался бы убедить свою девушку взглянуть на эту ситуацию с иного ракурса, не относиться так категорично ко всему, что делает Ольга.       Арнольд переживал за Хельгу, не мог не переживать, даже его природный оптимизм не давал ему закрыть глаза на печальную правду. Боб и Мириам Патаки халатно относились к своим родительским обязанностям, когда дело касалось младшей дочери; ту их пренебрежительное отношения ранило сильнее, чем она готова была признать и показать. Её репоголового возлюбленного это тоже неимоверно расстраивало, иногда даже выводило из себя. Но он чувствовал, что равновесие тут — штука хрупкая, и не был уверен, что можно сделать, чтобы стало лучше, а не хуже. Арнольд размышлял об этом постоянно. Пока что старался сохранять нейтралитет: что бы он ни думал и ни хотел сказать чете Патаки, он ещё — и это самое главное! — был до безумия влюблён в их дочь. И хотя, по утверждению её самой, она плевала на мнение родителей, они могли на неё влиять. Как сегодня с празднованием Нового года и домашним арестом.       С Ольгой было немножко иначе. Она не была такой безразличной, просто всё делала неправильно в силу неспособности видеть дальше своего носа, воспринимать младшую сестру всерьёз, в силу эгоизма: понаблюдав поближе, Арнольд в какой-то момент поймал себя на том, что начинает соглашаться с грубоватыми безапелляционными высказываниями Хельги. Впрочем, любовь не мешала парню сознавать, что и самой любимой задире случается вести себя неправильно, быть эгоисткой. Однако сокрыто в ней было гораздо больше, чем вредная, влюблённая девочка, и как она была прекрасна, раскрываясь! Шотмен знал это как никто другой. И верил, что уж с Ольгой у его возлюбленной отношения точно наладятся. Когда-нибудь. И если обе сестры приложат усилия.       Хотя последствия недавней попытки старшей мисс Патаки позаботиться о младшей были отнюдь не по душе и Шотмену тоже, но… Сегодня Арнольд не будет спорить с Хельгой на эту тему, сегодня он во что бы то ни стало избавит её от негативных эмоций.       — Я вообще удивлён, что мы до сих пор ведём этот разговор, — резонно заметила репоголовая служба спасения. — Я был уверен, что едва Хельга Джи Патаки увидит путь к свободе — тотчас им воспользуется. Так почему мы всё ещё на твоём подоконнике?       Он сделает всё, чтобы она была счастлива.       Как она делала это для него.

* Тремя годами ранее *

      Арнольд любил зиму. Любил играть в снежки, в хоккей, наряжать ёлку, готовить близким подарки на Рождество. Любил Новый год и их традицию, верил, что это время чудес, и вообще обожал веселиться с друзьями.       И в их пятом классе празднование обещало быть грандиозным.       Но настроения праздновать у Арнольда не было никакого.       В какой момент врождённый оптимизм дал трещину, а энтузиазм растаял подобно снежинке на ладони?       Всё началось, когда наряжать главную праздничную ёлку Хиллвуда по жребию выпало 118-й школе, и дедушка Фил предложил внуку украсить ёлочку самодельными игрушками, которые копились и хранились на антресоли в пансионе «Сансет-Армз» не одно поколение. Некоторые из них доставались ближе к Рождеству, и жильцы пансиона украшали ими ёлку и помещение. Этих самодельных ёлочных игрушек с лихвой хватило бы и на пансион, и на главную ёлку, тем более что от одного конкретного ученика много украшений не требовалось, ведь каждый ученик и учитель, директор и уборщик 118-й школы должны были что-нибудь принести на ёлку. Арнольд вместе с дедушкой достали два ящика, накрытых марлей, сдули с них пыль и принялись рассматривать содержимое, ища что-то подходящее для шикарной главной ёлки города. Чего тут только не было! Гирлянда из бумажных снежинок, снеговик из пробок, шары из пуговиц и пластиковых бутылок с вплетёнными в прорези лентами, подкрашенные краской, будто припорошенные снежком шишки, сшитые мамой дедушки Фила и его сестрой Митци из старых носков, юбок и прочей одежды рождественские олени, венок из остролиста, имбирные пряники, звёзды, часы, их любимый пёс Путер, сделанные из ваты и разукрашенные лично юным Филом Санта, Щелкунчик, Мышиный король, красный кардинал, клюшки с шайбами для хоккея, рождественский носок для подарков, снова Путер… Даже пара фантиков с ниточкой затесались: конфеты, которые вешались когда-то на ёлку, уже давным-давно были съедены…       Внимание Арнольда как-то сразу привлёк не связанный с праздником самолётик. Как рассказал чуть позже дедушка, это была первая ёлочная игрушка, которую сделал отец Арнольд — тогда ещё маленький мальчик Майлз. Зубные пасты продавались когда-то в тюбиках из мягком металла; горлышко с колпачком у тюбиков отрезали, сам тюбик разрезали вдоль, разворачивали, тщательно смывали остатки зубной пасты с внутренней стороны, которой предстояло стать лицевой, — и был готов «холст» для картины, которую можно было натыкать с обратной стороны карандашом. В те далёкие дошкольные годы Майлз ещё не умел рисовать, но уже мечтал о других странах, путешествиях, старательно маленькими точками вырисовывал неуклюжий самолётик, воображая, как летит на нём по небу, высоко-высоко в облаках, а внизу — джунгли.       Среди прочих поделок Майлза выделялись: птица-оригами из синей бумаги, вдохновлённая его любимой детской книгой — «Синяя птица» Мориса Метерлинка; санки и лыжи, склеенные из разрисованных зубочисток и палочек от эскимо, как увековеченная в ёлочном украшении любовь мальчика к совместному времяпрепровождению с друзьями; а также рождественская ёлочка, которую Майлз вылепил вместе с папой из спасённого слоёного теста. Мама Герти решила, что между одной щепоткой соли и одной солонкой разница непринципиальная, когда случайно опрокинула в кастрюлю солонку. Но мужчины сочли иначе и нашли другое полезное применение уже несъедобному тесту. Герти не расстроилась, даже помогла сыну раскрасить ёлку из теста, закрепить на неё украшения в виде лент и бусин, подаренных Майлзу одной швеёй, что жила тогда в пансионе и обожала этого «жизнерадостного и мечтательного мальчика».       Но самое большое впечатление на Арнольда произвела неожиданно найденная среди самодельных ёлочных игрушек самодельная диорама. Дедушка Фил рассказал целую историю её появления. Самые первые в своей жизни Рождество и Новый год Арнольд с родителями встречал ещё в Сан-Лоренсо. Майлз и Стелла всей душой любили эти зимние праздники и отменять их лишь потому, что живут сейчас в неродной, откровенно южной стране не собирались. Конечно, их зима была необычной: без снега, а значит, не покатаешься на санках, лыжах, не поиграешь в снежки, из соседских окон не звучали знакомые рождественские гимны, ёлок не было и в помине. Не было волшебного уютного духа праздника. Но Шотмены и не думали отчаиваться и сдаваться. Они разрисуют окна снежинками, сами включат рождественские песенки на английском и будут подпевать им, наготовят вкуснятины от индейки до имбирных пряников и эгг-нога, подберут наиболее подходящее деревце из местных, поставят дома, нарядят, несколько украшений сделают своими руками, в том числе с помощью ещё не способного активно перемещаться в пространстве, но уже желающего участвовать во всём Арнольда. А вечерком устроятся у импровизированной ёлки и расскажут сыночку и соседским ребятишкам пару-тройку рождественских сказок и десяток-другой счастливых детских воспоминаний о слепленном снеговике, попытках подкараулить Санта Клауса, о том самом желанном подарке — новых коньках… Так писал в письме своему отцу воодушевлённый Майлз, а за пару дней до Рождества пришла ему ответная посылка. Шотмены открыли и ахнули: в присланную коробку была упакована… ёлка! Небольшая, но самая настоящая! Такой приятный сюрприз из родных краёв тотчас избавил от необходимости подыскивать альтернативу, а дом наконец наполнился хвойным ароматом. Только тогда хозяева дома осознали, как им этого не хватало. Они и без того не собирались впадать в уныние, но с появлением подлинного рождественского дерева праздничное настроение, воодушевление зажглись с новой силой. Украсили не только ёлку, но и весь дом, внутри и снаружи. И это притом, что у них был маленький ребёнок, требующий постоянного ухода и внимания. Но, как ни странно, усталости Майлз со Стеллой не ощущали. А после Рождества, в Новый год пришла посылка уже в Хиллвуд, пансион «Сансет-Армз». Внутри обнаружилась диорама, и обитатели пансиона воочию увидели, как отмечаются праздники в Сан-Лоренсо.       Арнольд забрал с собой и диораму, и все ёлочные игрушки, которые мастерил когда-то его папа. Но забрал не потому, что именно ими решил украсить главную ёлку города: о своей первоначальной цели мальчик уже и думать забыл. Им овладело непреодолимое желание побыть наедине с вещами, которых касались его родители, в которые они вложили душу, воплощая в жизнь свои замыслы, — с вещами, которые хранили воспоминания о пропавших без вести Майлзе и Стелле Шотменах. Те самые воспоминания, каких никогда не было у Арнольда.       Он аккуратно повертит в руках все предметы, внимательно рассмотрит — ни одна трещинка, ни одна пылинка не останутся незамеченными! — понюхает, живо вообразит себя в этой комнате в их доме в Сан-Лоренсо, воссозданной на диораме, будто бы по-настоящему увидит гирлянды, электрические и бумажные, которые развешены по всей комнате (даже его колыбелька украшена!), которые в хижине в джунглях вживую, должно быть, выглядят ещё более экзотическими, чем на диораме, почувствует хвойный запах и запах свежеиспечённых мамой имбирных пряников, полюбуется из своей колыбельки на мерцающие огоньки гирлянды, потянется ручкой к интереснейшей ветке ели, что стоит рядом, поможет родителям с выбором украшений для дома и ёлки, а ещё — цветов при создании диорамы. Чем поможет, когда ему всего несколько месяцев от роду? Своим одобрительным (так же, как и неодобрительным) агуканьем и попытками схватить и сунуть в рот самые прикольные штуки…       Арнольд открыл глаза. Большая светлая комната, где он слышал весёлые голоса родителей, пропала. Ему было не несколько месяцев, а уже десять лет, он сидел в своей тёмной комнате, в тишине, в одиночестве. Родителей не было рядом ни сейчас, ни вот уже девять с лишним лет.       Всё это не имело никакого смысла. Красочные сны, грёзы наяву — всё это сказки, что разбивались при столкновении с реальностью. Так же, как разбивалось сердце Арнольда. Раз за разом. Из года в год.       Ведь ничего, абсолютно ничего не менялось. Мальчик зачитывал до дыр некогда любимую отцом «Синюю птицу», испытал восторг, вспомнив, что когда-то, как и мама, мечтал о новых коньках — и получил их, да Шотмен мог хоть крепость из вещей родителей вокруг себя встроить — но так и не стать к ним ближе.       Так зачем собирать по крупицам знания о родителях? Даже если Арнольд узнает все мельчайшие подробности их жизни, красочно вообразит себе, это будет именно лишь плод его воображения. Иллюзия. Ужасная, мучительная, невыносимая иллюзия! Фантазии ни на минуту — ни на одну крошечную минуту! — не дадут возможность дотянуться до мамы и папы, посмотреть им в глаза, обнять, сказать, как же сильно он их любит.       Арнольд не мог вернуться в прошлое, бессилен был сделать фантазии явью в настоящем, а будущее… А есть ли смысл не рассчитывать, а хотя бы мечтать о будущем, где родители будут рядом? Только честно.       Едва ли. Один шанс на миллион. Пора было уже взглянуть правде в глаза, а не придумывать дюжину невероятных историй, объясняющих, почему Стелла и Майлз Шотмены, будучи в полном порядке, вот уже несколько лет никак не могут связаться со своей семьёй.       Тогда-то это и произошло. Арнольд впал в уныние. Не хотел искать украшение для главной ёлки Хиллвуда, не хотел играть в снежки с друзьями, не ждал больше ни праздничного чуда, ни в принципе того, что в его будущем однажды всё наладится. Нечто похожее было с Шотменом этой осенью в годовщину рокового отъезда родителей, но внезапно найденные дневник отца и карта Сан-Лоренсо позволили надежде вновь вспыхнуть ярким пламенем. Мальчик целыми днями не расставался с дневником, перечитывал, чуть ли не наизусть его выучил, не менее тщательно изучил карту, но сейчас… Сейчас Арнольду казалась смешной мечта, что однажды карта приведёт его к родителям.       Умом Шотмен понимал, что, наверное, чересчур погрузился в уныние, перестал ценить то, что есть в его жизни. А было у него немало: его родные и друзья, что искренне его любили и заботились, чего стоили! Но это не оказывало никакого эффекта. Арнольд упрямо отказывался воспринимать хорошее, отказывался понять, что ни у кого в жизни не может быть всё идеально, у всех свои потери и испытания, но, как бы тяжело и грустно ни было, надо жить дальше… Да, Шотмен всё это знал, но продолжал ощущать и вести себя как маленький капризный ребёнок, который если чего захочет, так до смерти, не желая ничего другого, не желая принять, что не все мечты осуществимы. Но Арнольд и был ребёнком, а разве ребёнок не имеет права хотеть, чтобы родители были рядом?       Настало тридцать первое декабря — день традиционного гуляния с друзьями, полный веселья, заряжающий позитивом на весь будущий год. Но и праздник оказался не в силах сколько-нибудь приободрить Арнольда. Его пытались растормошить домочадцы, а одноклассники горячо убеждали присоединиться к ним, но всё было бесполезно. У Арнольда не было ни сил, ни желания что-либо делать со своим настроением. Так и вынуждены были друзья с тяжёлым сердцем сдаться и уйти.       Хельга в тот день опаздывала. А придя на место встречи, с удивлением обнаружила одноклассников, что грустили в этот прекрасный новогодний вечер. Ещё большее впечатление произвела на неё новость, что Арнольд отказывается идти с ними праздновать, требует оставить его одного и вовсю хандрит.       — Какого чёрта? — возмутилась Патаки. — Подождите минут пятнадцать — я приведу этого Репоголового.       — Не выйдет, — тяжело вздохнул Джеральд. — У него правда нет никакого настроения веселиться.       — Так, отставить вешать нос! Я всё устрою.

***

      ОЧЕНЬ громкий, не прекращавшийся стук со стороны окна вынудил Арнольда подняться с кровати и впустить в комнату непрошеную гостью.       — Ты что творишь, Репоголовый? Мы только тебя ждём! — вместо приветствия в негодовании выдала Хельга.       — Я уже сказал, идите и веселитесь без меня, — ровно ответил Шотмен. Сейчас наезды Патаки были ему абсолютно безразличны.       — Как интересно? Ты своим отсутствием, наш вечный оптимист, весь дух праздника нам портишь!       — О, какая жалость, — с прежним равнодушием ответил Арнольд.       — Так, встал и пошёл, не то я тебя с лестницы спущу!       — Вперёд.       Хельга раздражённо вздохнула.       — Слушай, я всё понимаю: иногда совсем нет настроения, хочется побыть одному, впасть в депрессию. Но тебе всё это не нужно. Не нужно тонуть в жалости к себе. Ты же всегда верил в лучшее, стремился к нему, нас тянул за собой.       — Раньше ты говорила, что мой тупой оптимизм тебя раздражает.       — Так и есть! Но без тебя и твоего тупого оптимизма будет уже совсем не то. Ты ведь неотъемлемая часть нашей компании. Ты нам нужен!       — Ну, я на самом деле сожалею, но ничем не могу помочь. Можешь не стараться вызвать у меня чувство долга.       — Да я и не…       Хельга осеклась. Знакомый дневник, такая же знакомая фотография мужчины и женщины, лежавшие на кровати Репоголового, его непреодолимая хандра, он опять не хочет идти веселиться со всеми…       — Это из-за твоих родителей, да?       — Как ты узнала? — впервые за время их разговора Арнольд проявил хоть какие-то эмоции.       — Я догадливая, — обрубила Хельга. Затем вдруг заговорила снова, уверенно заглянув ему в глаза: — Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но ты не должен сдаваться.       — Что? — не понял Арнольд.       — Не вздумай сдаваться! Только так можно достичь желаемого!       — Это ты меня так на новогодний квест заманиваешь?       — Да причём здесь новогодний квест? Я говорила про твоих родителей.       — Ты издеваешься? — поморщившись, поинтересовался Арнольд. — Чтобы ты знала, они без вести пропали в джунглях Сан-Лоренсо девять лет назад. С тех пор от них ни весточки.       — И что? — не смутилась Хельга и уверенного взгляда не отвела. — Были найдены их бренные останки? Нет? Тогда откуда такая убеждённость, что всё потеряно?       — Им было очень тяжело уезжать из Хиллвуда. Они хотели поскорее вернуться. Они так и сделали бы или хотя бы присылали бы нам письма, где писали бы, где они и как они, — Шотмен горько вздохнул. — Но ничего. С ними что-то случилось.       — Это по-прежнему не означает, что всё потеряно.       — Полиция Сан-Лоренсо занималась их поисками, но совершенно безрезультатно.       — А что сделал ты? — вдруг припечатала его вопросом Хельга. — Кроме того, что думал о них да хандрил в одиночестве в тёмной комнате.       — И что же я могу сделать?       — Да что угодно! Вариантов масса. Например, свяжись со знакомыми твоих родителей из Сан-Лоренсо. Или поищи информацию об этом пирате, с которым они сцепились, в интернете. Так, глядишь, и нападёшь на их след.       — Думаешь, полиция всего этого не делала? Да и какие могут быть шансы на успех спустя столько лет?       — Знаешь, в каком случае у тебя точно не будет никаких шансов? Если ты так и будешь сидеть в своей норке, сложив лапки в знак капитуляции перед обстоятельствами. А вдруг твои родители в плену у этого пирата? Вдруг им необходима твоя помощь? Но, конечно, проще сказать, что ничего уже не исправишь, чем бороться за то, что тебе дорого.       — Ты говоришь это только для того, чтобы меня растормошить.       — Разумеется, я говорю это для того, чтобы тебя растормошить, — закатила глаза Хельга. — Однако это не значит, что я вру.       — Всё это очень мило с твоей стороны, Хельга, но не меняет того факта, что чем больше времени прошло с момента исчезновения человека, тем меньше шансов найти его живым и здоровым, — Арнольд вспомнил, что слышал от полицейских по поводу расследования дел о пропавших людях. — Шансы мои ничтожны. Мне поможет только чудо.       — Так ведь Новый год и есть время чудес! — горячо воскликнула Патаки. — Ты же сам вечно всех в этом убеждал. Неужели врал?       — Не врал, но сейчас понимаю, что это, вероятно, не всегда правда.       — Это всегда правда. Чистая правда! Даже я со своим скепсисом и пессимизмом теперь точно знаю, что загаданные в Новый год желания сбываются. Поверила, проверив на себе в прошлом году.       — Значит, твоё прошлогоднее желание сбылось? — уточнил Арнольд.       — Ещё как! Даже лучше, чем я представляла, — с уверенным и невероятно довольным видом заявила Хельга.       И это было правдой. Пусть в саму новогоднюю ночь девочку преследовали неудачи, и похитить у Репоголового поцелуй так и не удалось, Патаки, начавшая после минувшего Рождества верить в чудесную магию зимних праздников, решила не расстраиваться и продолжать верить в лучшее. И не прогадала: в наступившем году её желание сбылось и не один, а целых три раза! И не в щёчку, а в губы! У возлюбленного, конечно, желание было другое, посложнее, помасштабнее, но новогоднее чудо и его не обойдёт стороной. Ни в коем случае не обойдёт! Может, это было глупо, наивно, но Хельга отказывалась верить в иной исход. И Арнольду не позволит! Она знала, какое желание загадает в эту новогоднюю ночь, и оно точно сбудется — у них.       — В течение года всё сбылось в лучшем виде. И у тебя сбудется, вот увидишь! Ты потрясающий… — Патаки запнулась, но тотчас продолжила, — человек. Ты заслуживаешь любого чуда.       Эти слова произвели впечатление, но всё же Арнольд не понимал.       — Почему ты говоришь мне это? Почему тебе так надо, чтобы я пошёл веселиться с вами? — Шотмен внимательно вглядывался в глаза одноклассницы, пытаясь найти ответ.       Она немного смутилась. Отвела взгляд.       — Дело не только в нашей новогодней традиции. Не знаю. Может быть, причина в том, что именно ты всегда верил в чудо. Ты сам был для меня, то есть для нас частью новогоднего чуда с твоей добротой, отзывчивостью и готовностью самому воплотить сказку в жизнь, чтобы осчастливить другого человека. И то, что ты сейчас перестал сиять своей дурацкой улыбкой, решил потерять свою наивную веру в лучшее… всё это как-то… так не должно быть. Ты не должен быть один. Ты не должен терять веру в то, что твоя сказка однажды станет былью.       — Но, возможно, мне как раз таки лучше поскорее расстаться с ненужными иллюзиями? — высказал Арнольд мысль последних дней, горькую, но казавшуюся верной.       — Я бы не торопилась, — возразила Хельга. — Я понятия не имею, что произошло с твоими предками, и не могу тебе гарантировать счастливый финал. И ты имеешь полное право испытывать те эмоции, которые испытываешь, но… Ещё рано. Ещё рано опускать руки и оплакивать свои мечты.       Хельга наконец повернулась к Арнольду, шагнула к нему и, взяв за плечи, снова решительно заглянула ему в глаза. Нет, решительнее, чем прежде.       — Слушай, я сейчас скажу высокопарную банальность из твоего арсенала, но это будет правдой. Как и многое из того, что ты плетёшь триста шестьдесят пять дней в году. Сегодня Новый год. Оставь все свои печали, сомнения, хандру, плохие воспоминания в старом году. С улыбкой встречай новый, он будет просто замечательным, он непременно сделает тебя счастливым. Конечно, иногда чуду нужна помощь. Но уж с этим ты справишься, обязательно справишься, как всегда справлялся. Тем более что ты не будешь один. Ни в будущем году и никогда вообще в этой жизни.       Хельга отпустила плечи возлюбленного и протянула ему руку, не разрывая их зрительный контакт.       — Ты мне веришь?       И Арнольд поверил. Всё это время смотревший в глаза собеседнице, не способный отвести взгляд, не способный даже сделать вдох, он поддался неведомому притяжению и взял её за руку.       — Верю.       Какое-то время, они не знали точно, двое просто держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Между ними будто установилась некая связь. Особенная.        Впрочем, так Арнольд будет трактовать это потом. А в ту минуту он ничего не трактовал, просто смотрел с замиранием сердца в огромные глаза Хельги (в плохом освещении спальни их цвета было не разобрать, но мальчик неожиданно ясно вспомнил этот прекрасный голубой цвет) и слушал её голос. Не столько то, что она говорила, сколько то, как она говорила, производило неизгладимый эффект. Очень живо, горячо, с железобетонной уверенностью. Патаки не убеждала его, она давала ему установку не унывать и не сдаваться. И это работало.       Вдруг Хельга резко потянула Арнольда за руку к окну.       — Отлично! Тогда не будем терять времени, пошли, Репоголовый!       И он отправился на новогоднюю гулянку. Отправился через окно, как и его спасительница из добровольного заточения, потому что «я должна видеть, как ты покидаешь свою берлогу, чтобы знать, что ты без глупостей пошёл веселиться с нами».       Однако у самого окна Шотмен резко затормозил.       — Ты опять? — возмутилась Хельга.       — Нет-нет, ты не так поняла! — поспешил заверить Арнольд. — Мне надо взять какое-нибудь украшение для главной ёлки.       Возмущение Патаки сменилось одобрительной улыбкой. И радостной. Стараясь игнорировать внезапно заколотившееся сердце, мальчик принялся рассматривать ёлочные игрушки, дабы выбрать подходящую. Одноклассница присоединилась к нему.       — Что это? — Хельга взяла в руки натыканный Майлзом на жестянке самолётик.       — Его сделал мой папа.       — И что здесь праздничного?       — Это было желание, которое он загадал. Он с детства мечтал путешествовать.       Лицо Патаки осветилось торжеством.       — Я же говорила, что желания сбываются! Ты мне не верил, а я была права! — она снова, довольная, посмотрела на самолётик. — Это то, что нужно. Каждый раз, глядя на этот самолётик на ёлке, ты будешь вспоминать это.       — Вспоминать, что ты была права?       — Естественно, — подтвердила Хельга. — Ну, и ещё то, что желания сбываются. Никому не помешает об этом помнить.       Той новогодней ночью Арнольд больше не хандрил. Он не веселился так безудержно и беззаботно, как его одноклассники, но получил удовольствие в их тёплой дружеской компании. А ещё его взгляд постоянно устремлялся к Хельге. Улыбка расцветала на губах сама собой. Отчего-то одно осознание того, что Патаки верит в него, что она с ним, давало Шотмену необыкновенный прилив сил и воодушевления. Возвращалась надежда на лучшее.       Позднее Арнольд поймёт, что в ту новогоднюю ночь Хельга склеила осколки его разбитого сердца.       Она тоже поглядывала на него во время праздничного гуляния, следила, чтобы он больше не падал духом. Патаки в самом деле беспокоилась о своём репоголовом однокласснике. Той ночью он стал больше понимать то, что замечал и знал в глубине души давно: Хельга гораздо лучше, чем пытается казаться. А также начало проясняться то смутное впечатление, что осталось после случая на крыше FTi в день спасения квартала, — о том, как задиристая девочка в действительности относится к нему, Арнольду. Мальчик продолжил разбираться в этом в последовавших далее буднях, как необыкновенных, так и самых заурядных, вплоть до знаменательного летнего дня в Сан-Лоренсо, когда осознание правды пришло окончательно и бесповоротно вместе с осознанием, что он тоже её любит, и пониманием, что делать дальше.       Стоит ли добавлять, что Хельга оказалась абсолютно права и в новом году желание Арнольда осуществилось, пусть и не без помощи, но даже лучше, чем он представлял?

* Настоящее время *

      — Три года назад ты похитила меня у моих демонов, — сказал Арнольд, протянув возлюбленной руку точно так же, как она той памятной новогодней ночью. — Позволь мне похитить тебя сейчас у твоих.       Хельга взялась за предложенную руку, не раздумывая ни секунды. Три года назад она была так счастлива тем, что сумела проявить небывалые для неё рядом с обожаемым Репоголовым смелость и честность. В настоящий момент Патаки уже не боялась и не стеснялась открыто смотреть на своего парня с любовью и восхищением. А он отвечал ей тем же.       Окно с решётками, пожарная лестница — и вот влюблённые были уже на припорошенной снегом земле. Рука об руку они убегали, оставляя позади все обиды и печали, все дурные воспоминания. Они радостно бежали навстречу друзьям и веселью — навстречу непременно счастливому новому году.