33

      Сердце Гермионы болезненно кольнуло от неприятных воспоминаний о её последнем посещении Азкабана и, в частности, комнаты для допросов, в которой ей довелось однажды побывать. Замирая от страха, она невольно думала о том, что увидит свою доченьку в тюремной робе. Размышлять о том, что Оливию могли атаковать Дементоры, волшебница просто не могла физически. Это определённо было выше её сил.       — Доброе утро, Гермиона, — поприветствовал её Кингсли. — Ты очень быстро пришла. Что ж, полагаю, никакого иного повода, чтобы ты так споро прибежала от него ко мне, просто не существует.       — О чём ты? — растерялась она от его странного приветствия. Гермионе показался совершенно диким тот факт, что Кингсли вообще завёл разговор на ту тему, которую, как ей казалось, в Нью-Йорке они окончательно закрыли. — Где Оливия, Кингсли?! Какого чёрта происходит, почему она здесь?! Закон допускает арест несовершеннолетнего без родителей только в нескольких исключительных случаях! И если она никого не убила, я требую немедленно заменить меру пресечения на домашний арест! Я героиня войны! У меня тоже есть право Вето!       — Напоминаю, что ты не служишь в Министерстве, — пожал плечами Кингсли в ответ. — Да и в случае с Оливией действуют все существующие исключения. Она слишком опасна, как министр, я не могу подвергать опасности английское, да и мировое, магическое и немагическое сообщества!       — Всемогущий Мерлин, Кингсли, объясни, наконец, что такого она умудрилась натворить, что даже ты, на чьих глазах Оливия выросла, так сильно настроен против неё?! — взмолилась Гермиона.       — Она украла Бузинную палочку из могилы Альбуса Дамблдора, — не став тянуть резину, ответил он.       — Но… — опешила она в ответ, не зная толком, как реагировать на слова министра. — Но для чего ей это было нужно?!       — Она утверждает, что использовала палочку для приготовления лекарства от проклятия Полной луны, — пояснил он будничным тоном, словно стараясь продемонстрировать, насколько сильно не воспринял слова матери всерьёз.       — Кингсли, проверьте, какие заклинания она сотворила Бузинной палочкой, — лихорадочно начав ходить от одной стены комнаты для допросов до другой и обратно, предложила Гермиона. — Годриком клянусь, я дома сама её так накажу, что Молли Уизли сможет у меня мастер-классы брать, но ведь можно отделаться административным штрафом! Умоляю, отдай приказ её выпустить! Мы с Драко заплатим! — на одном дыхании выпалила она и резко замолчала, интуитивно поняв, что последняя фраза определённо была лишней.       — Мы с Драко… — эхом повторил он и замолчал. — Увы, Гермиона, тебе давно пора привыкнуть, что Малфой, в отличие от меня, не в состоянии решить ни одной твоей проблемы. И его деньги в данной ситуации роли не играют. Оливия не просто украла Бузинную палочку. Она стала её истинной владелицей. И магическая экспертиза уже подтвердила данный факт. А это — правонарушение совсем иного порядка.       «Видела бы ты, как она сражалась со мной, словно от победы зависела буквально вся её жизнь. Признаться, обезоружила меня в итоге. Старею…» — моментально всплыли в её памяти слова Гарри. Почувствовав, как перед глазами запрыгали тёмные мушки, Гермиона опёрлась на край стола, леденящий кожу холод поверхности которого запомнила, казалось, на всю жизнь.       — Кингсли, она ещё ребёнок. Да, капризный, взбалмошный, натворивший полнейшей чертовщины, но всё-таки ребёнок! Ей не место в Азкабане! — горячо произнесла она, смотря Брустверу прямо в глаза. — Ты сказал, что, в отличие от Драко, сможешь решить проблему, так реши её! — продолжила Гермиона. — Оливия твоя крестница, ты прекрасно знаешь, что если она и сотворила всё это, то действительно только ради Тедди! Полнолуние было вчера, проверьте, проклят ли всё ещё он! Кто знает, вдруг у неё получилось!       — Своими предложениями ты только всё усугубляешь, Гермиона, — покачал он головой в ответ. — Если Тед исцелён, это означает, что она проводила эксперимент на человеке без должных исследований. Кроме того, в свете пророчества об Оливии я просто не могу спустить дело на тормозах, — продолжил министр.       — О чём ты, Кингсли? — недоумённо посмотрела на него Грейнджер. — Какое пророчество?       — Полагаю, мистеру Малфою вновь не хватило всей прошлой ночи, чтобы рассказать, что именно из-за пророчества, а вовсе не ради тебя, он согласился вернуться в Лондон? — задумчиво протянул Кингсли, словно обращался не к Гермионе, а констатировал очевидный факт. — Что ж, снова возьму на себя груз очередной его ответственности. Об Оливии сделано пророчество, согласно которому, она развяжет Третью Магическую войну. Если пожелаешь, могу прямо сейчас сопроводить тебя в Отдел Тайн и продемонстрировать воспоминание о том, как звучит его текст. Можешь поверить, в нём совершенно точно речь идёт о твоей дочери, а Драко Малфой — тот, кто может не допустить исполнения предначертанного, — продолжил говорить он. — Мерлин свидетель, я пытался не волновать тебя, добился его возвращения, но как же наивно и недальновидно было доверить ему судьбу Оливии! Пока он занимался налаживанием своей личной жизни, наша девочка всё же нарушила закон и оказалась в тюрьме…       — Ты знаешь о пророчестве ещё дольше, однако тоже промолчал! — справедливо возразила Гермиона. — Я знаю, что ты пытаешься внушить мне, Кингсли. Прекрати, пожалуйста. Ты прав, у тебя действительно больше возможностей помочь, чем у Драко. Если не хочешь этого делать, просто скажи. Сейчас речь совсем не обо мне, тебе или Драко. Это же Оливия. Она же в детстве переставала плакать только у тебя на руках! Неужели ты допустишь, чтобы её душу высасывали Дементоры?!       — Да, вот только при аресте попросила Тедди сообщить папе…Как быстро она начала его так называть. И как забавно, что ты только сейчас вспомнила о том, что мы уже давно почти семья, Гермиона, — ответил он. — Никогда не поверю, что ты не замечала моих чувств к тебе, — вновь продолжал навязывать ей свою тему для разговора Кингсли.       — Я была уверена, что ты в свою очередь уважаешь мои чувства к Драко, а потому сохраняешь наши дружеские отношения, — твёрдо ответила Грейнджер. — Я и сейчас с трудом понимаю, какая муха тебя укусила? Почему именно теперь ты поднял эту тему?       — Потому что мне исполнилось пятьдесят, — ответил он, сделав шаг в направлении Гермионы.       — И что это значит? — растерялась она от очередного странного ответа. — Я в курсе, мы же вместе праздновали твой день рождения в начале осени.       — Это значит, что моё проклятие, наконец, снято.

***

      — Какой позор, госпожа, — долетел до Кингсли неприятный, словно скрип ржавых петель старой калитки, голос пожилого эльфа, который то и дело ворчал на каждого, кого находил неподходящим гостем на Гриммо, 12. А таковыми он считал буквально всех. Самого Бруствера старый Кикимер именовал предателем крови, Нимфадору — позором благородного дома Блэков, Северуса Снейпа — недостойным звания Пожирателя Смерти. Сириус частенько ставил зарвавшегося домовика на место, но сейчас он был занят очередным спором с Дамблдором, с пеной у рта отстаивая убеждение о том, что Гарри нужно перевезти в штаб-квартиру Ордена Феникса, раз уж утром Артур Уизли забрал сюда всю свою семью, а заодно и лучшую подругу его младшего сына и самого Поттера, магглорожденную девочку по имени Гермиона Грейнджер. Самих подростков Кингсли ещё не видел, но предпочитал в тот спор не лезть, поскольку для себя так и не определился, где же Избранному будет безопаснее — в доме у родственников-магглов, защищённом силой материнской любви, или же с ними. В Ордене Феникса — эпицентре сопротивления, тайного общества, которое вынуждено было скрываться не только от сторонников Волдеморта, но и со стороны Министерства также было подвергнуто остракизму. Разумеется, он верил Гарри, верил в то, что Тёмный Лорд вновь возродился, однако, по долгу службы постоянно находясь рядом с министром, прекрасно знал о том, что никому не была нужна эта неудобная правда.       — Грязнокровка ходит тут, словно хозяйка, — вновь долетел до его ушей голос Кикимера, отчего Кингсли заключил, что, скорее всего, старый эльф выбрал новый объект для своих нападок.       Завернув за угол, он увидел красивую и очень юную девушку, лицо которой покрылось неровными красными пятнами то ли от гнева, то ли от смущения, лучистые карие глаза подозрительно сильно блестели в тусклом мраке коридора. Кингсли с удивлением осознал, что, пожалуй, никогда прежде не видел такого сочетания эмоций как с трудом сдерживаемая обида и щемящая жалость одновременно, но именно это читалось во взгляде молодой особы.       В то же мгновение Кингсли понял, что это была та самая девушка, которую он ждал всю жизнь.       — Кикимер, а ну замолчи! — холодно приказал он. — Не то Сириус заставит тебя наказать себя за неуважительное отношение к его гостям.       — Только господин Сириус может приказывать старому Кикимеру, — проскрипел эльф в ответ. — Кикимер не слушает приказов предателя крови.       — Как скажешь, — ответил домовику Кингсли. — Только вот я по служебной необходимости порой допрашивал и портреты, а потому могу и изображению твоей любимой госпожи доставить весьма много неприятностей. Если ты готов к этому, то продолжай оскорблять всех подряд и дальше!       — Кикимер уже уходит, — произнёс в ответ эльф и трансгрессировал, сочтя за благо не связываться с аврором.       — Не нужно было пугать его, — вместо благодарности произнесла девушка, бросив в сторону Кингсли пронзительный взгляд. — Он не виноват в том, что чистокровные волшебники веками держат их за рабов и внушают собственные нелепые убеждения, — строго, с несвойственной подавляющему большинству подростков серьёзностью продолжила она.       Неожиданно для себя Кингсли едва заметно улыбнулся, но постарался при этом не допустить, чтобы она это заметила. Он был наслышан о лучшей подруге Гарри Поттера, которую профессор Дамблдор не называл иначе как ярчайшей ведьмой своего возраста.       — Виноват, мисс, — развёл он руками. — В следующий раз малодушно пройду мимо старого брюзги, не следящего за языком, если вам вылетающие из его рта гнусности так по душе.       — Разумеется, мне было неприятно всё это выслушивать! — вскинулась она. — Тем не менее, угрожать несчастному существу физическим наказанием совершенно аморально! — не собиралась отказываться от собственных убеждений барышня.       — Ни на унцию не испытываю желания оспаривать вашу принципиальную позицию, мисс, — как можно мягче произнёс он, позволив себе ощутить небольшую досаду, что сделав то, что умеет лучше всего — заступившись за несправедливо обиженную, не встретил от той абсолютно никакой благодарности.       — Меня зовут Гермиона, — представилась тем временем девушка, хотя он и так давно понял, кто перед ним. — Гермиона Грейнджер.       — Кингсли Бруствер, аврор, слежу за безопасностью министра Фаджа и, так уж вышло, что состою в Ордене Феникса ещё со времён своей учёбы в Хогвартсе, — начал говорить он и замолчал, поняв, что сообщил о себе чересчур много.       — Рада знакомству, сэр, — произнесла она, после чего, извинившись, покинула коридор, откликнувшись на зов юношеского голоса, очевидно, принадлежавшего одному из сыновей Артура.       С того дня и без того с трудом сдерживаемый баланс двойной жизни Кингсли канул в Лету. Нет, он по-прежнему осознавал, насколько важным было изображать верность Министерству и лично Фаджу, по-прежнему с полной отдачей защищал волшебное и неволшебное сообщества от с каждым днём учащавшихся атак Пожирателей Смерти, однако он не мог не замечать очевидного факта, что на собраниях в штабе Ордена Феникса то и дело бросал вороватые взгляды на Гермиону, а ещё, посещая дом на Гриммо, 12, всегда искал глазами именно её. Это необычное для магглорожденной девочки имя словно впечаталось в его душу, заставляя каждый раз умываться стыдом от одной только мысли о собственных совсем не платонических чувствах к ней.       Поначалу он списывал свой нездоровый интерес на то, что в связи с возрождением Волдеморта о свиданиях и необременительных романах, которые он в свои тридцать один предпочитал заводить, пришлось забыть, однако впоследствии признал, что никогда и ни при каких обстоятельствах мысли о девушках настолько сильно не выбивали его из колеи. И чем больше Кингсли узнавал её, тем глубже укоренялись в нём эти чувства. Гермиона оказалась не только очень красивой, но и умной, думающей, мечтающей сделать этот мир лучше. В более зрелых женщинах, с которыми он до этого имел дело, Бруствер не видел подобной глубины, забывал об их существовании сразу же после того, как они неплохо проводили время вместе.       Хуже всего было бороться с физическим желанием, за которое он себя буквально ненавидел. Ситуация усугубилась после того, как Артур решил хотя бы на день отвлечь детей и свозить на пляж, а о помощи в обеспечении их безопасности попросил Кингсли. Не найдя достойной причины для отказа, он вынужден был в течение целого дня наблюдать за гибким телом Гермионы в одном купальнике, который подчёркивал её уже отнюдь не детские формы. Когда она с Джинни погналась за Фредом и Джорджем, с помощью охлаждающих чар превративших весьма тёплую воду в ледяную и в шутку обливших ею мирно загоравших девчонок, Кингсли мог поклясться, что — Великий Мерлин! — сквозь ткань лифчика купальника увидел проступившие очертания её сосков. В тот момент он определённо на собственной шкуре прочувствовал, что познал пытку почище Круциатуса и был счастлив, что, несмотря на жару, не поддался соблазну снять с себя мантию.       Ночь после этого далась ему тяжело. Постоянно напоминая себе, что Гермионе всего шестнадцать, он долго ворочался с боку на бок, не давая разрядки собственному возбуждению. Всё, что происходило с ним, Кингсли искренне считал отвратительным, неправильным и постыдным. Старался сосредоточиться на том, что если легилимент Снейп случайно прочтёт его мысли, то впору будет самому себя заавадить. И тогда защитить эту девочку он уже не сможет. А такого малодушия он себе позволить не мог. Отныне Бруствер знал, что воюет не только за искренние убеждения, но и ради Гермионы. Пусть она очевидно симпатизировала Рону, для Кингсли по большому счёту это мало что меняло. Он был жертвой родового проклятия собственного спятившего предка, а потому из-за происхождения этой девушки изначально почти не имел шансов быть с ней. Здравый смысл ничуть не помогал справиться с почти болезненной эрекцией, которая, похоже, и не думала спадать. Сдавшись, он со стоном обхватил рукой головку, медленно провёл вверх и вниз по твёрдому, словно камень, члену. А потом мучительно медленно ласкал себя, так, как однажды хотел бы ласкать её, если бы имел шанс на это. Мерлин свидетель, он был бы с ней так нежен, так заботлив, окажись она однажды в его постели… При мыслях о её коже, к которой он мечтал прикоснуться, рука словно непроизвольно начала двигаться быстрее и, наконец, его затопил экстаз, на смену которому пришло не удовлетворение, а ещё более жгучий и удушливый стыд, преследовавший его каждую секунду с момента первой встречи с Гермионой на Гриммо.       Немного позже, когда он нашёл в себе силы подняться и встать под ледяной душ, словно наказывая себя за похотливые мечты в отношении школьницы, Кингсли поклялся, что ничего подобного никогда больше не повторится. Поклялся, что никогда ни в одной своей фантазии не зайдёт так далеко. И в качестве искупления он готов был делать всё, что в его силах, чтобы защитить Гермиону. Чтобы загладить вину перед ней за недостойное взрослого волшебника поведение.       К большому его облегчению, когда Визенгамот вынес решение о невиновности Гарри, дети покинули штаб Ордена и отправились в Хогвартс. Дышать стало легче, поскольку можно было сосредоточиться только на основных своих задачах и не отвлекаться на посторонние мысли, уйти с головой в текущие проблемы, которых, справедливости ради, хватало: паранойя Фаджа, массовый побег заключённых из Азкабана, да и помощь Ордену приводили к тому, что теперь Кингсли засыпал, едва голова касалась подушки.       Он, разумеется, знал о миссии Долорес Амбридж, которую Фадж назначил генеральным инспектором, а потому подсознательно был готов к тому, что рано или поздно министр притянет за уши любую чушь для подтверждения собственной правоты. И когда тот отдал приказ сопровождать его в Хогвартс для ареста Альбуса Дамблдора, Бруствер сразу понял, что этот день настал. Кингсли слишком хорошо знал директора Хогвартса и был уверен, что тот непременно найдёт возможность сбежать. Тем не менее, когда он оценил обстановку и благодаря высокому росту увидел из-за спины министра в списке Отряда Дамблдора сразу за Гарри Поттером имя Гермионы, моментально сориентировался и стёр память доносчице, Мариэтте Эджком, на лбу которой красовались прыщи, сливавшиеся в слово «ябеда» и Брустверу отчего-то показалось, что он даже узнал почерк Грейнджер. Не то чтобы Обливиэйт был его коронным заклинанием, однако требовалось не допустить, чтобы у неё были неприятности.       Судьба раз за разом сталкивала Кингсли с Гермионой, словно насмехаясь над его желанием держаться как можно дальше от неё. Когда он вместе с бойцами Ордена Феникса получили извещение от Снейпа о том, что несколько учеников сбежали в Лондон, чтобы якобы спасти Сириуса, он, сходя с ума от волнения, переместился в Министерство. Отдавая себе отчёт в том, что если он погибнет, то уже ничем и никогда ей не поможет, Кингсли вступил в бой с Пожирателями Смерти и даже сумел справиться с Руквудом. Однако то, что среди учеников ни разу не мелькнула Гермиона, отвлекало его и тревожило. Когда же Лестрейндж убила Сириуса, Кингсли вступил в дуэль и попытался оглушить её, но та проворно сбежала. Его сердце разрывалось от жалости к Гарри, который бросился следом за Пожирательницей Смерти, но Бруствер не успел побежать за ним, потому что в тот момент увидел лежавшую на полу Гермиону, а потому, плюнув на то, что подумают другие, бросился к ней и склонился над неподвижно лежащим телом, не подававшим малейших признаков жизни. Глаза девушки были закрыты, она была так бледна, что Кингсли застыл, не в силах заставить себя проверить пульс или хотя бы произнести простенькое диагностическое заклинание.       — Она жива, — услышал он гнусавый юношеский голос за спиной и, обернувшись, увидел Невилла Долгопупса, вытиравшего разбитый нос прямо рукавом свитера. — Долохов попал в неё каким-то заклятием, но я проверял пульс. Она жива. Я принёс её сюда, а потом пришлось оставить тут лежать, только мы с Гарри могли ещё сражаться, остальные были ранены, — продолжал говорить он, хотя от накатившего облегчения Кингсли почти не слушал, едва сдерживаясь, чтобы не взять её за руку, хоть и понимал, насколько неуместен будет этот жест.       — Кингсли, свяжи Малфоя, пока он без сознания! — услышал он голос Ремуса, который не мог отойти от раненой Нимфадоры, и нехотя поднялся с колен. По счастью, в тот момент в Министерство уже прибыли колдомедики, которые начали оказывать помощь пострадавшим, а подоспевшие авроры проводили задержание Пожирателей Смерти.       После той памятной битвы Кингсли не видел Гермиону больше года, поскольку его начальника Руфуса Скримджера назначили новым министром, а тот доверил Брустверу защиту премьер-министра магглов. В следующий раз он увидел девушку только на похоронах профессора Дамблдора и старался не думать о том, что готов был буквально придушить сына Люциуса Малфоя, который привёл в Хогвартс Пожирателей Смерти и подверг всех учеников смертельной опасности.       Пару месяцев спустя он вновь увидел Гермиону при разработке операции «Семь Поттеров». Грейнджер выглядела взволнованной и расстроенной, однако вносила весьма дельные предложения в план Грюма, отчего подавить сопротивление Гарри, который не хотел, что кто-то рисковал из-за него, стало проще. Хотя сам Бруствер предпочёл бы, чтобы Гермиона не участвовала в операции вовсе, вынужден был помалкивать, поскольку повзрослевшая девушка приняла решение рисковать собой ради того, чтобы её друг оказался в убежище.       — Мисс Грейнджер с Кингсли отправятся на фестрале! — провозгласил тем временем Грозный Глаз. Они нашли друг друга глазами и Бруствер ободряюще улыбнулся, словно желая дать ей понять, что с ним ей бояться нечего. В общей суматохе она подошла ближе. Несмотря на принятое Оборотное зелье, он сразу узнал Гермиону по тонкому аромату её духов с можжевеловыми нотками, знакомыми ему ещё с момента её пребывания на Гриммо. И по старой аврорской привычке подумал о том, что, нужно будет обязательно предупредить её, что они слишком узнаваемы, а потому не стоило бы ей ими увлекаться.       — Мистер Бруствер, я должна признаться, что ужасно боюсь летать, — скороговоркой проговорила она, словно стыдясь этой своей слабости. — Поэтому если я чересчур сильно ухвачусь за вас, то заранее прошу прощения, — закончила она свою мысль.       «Да я убить готов за секунду в твоих объятьях», — чуть было не сорвалось у него.       — Всё в порядке, мисс Грейнджер, — произнёс он вслух совершенно иное. — По мне, возможно, не скажешь, но я крепкий, — отшутился он, подмигнув ей, чтобы не выдать собственного волнения от осознания, что от того, насколько он справится, теперь зависит не только его, но и её жизнь. — И раз уж нам предстоит совместная операция по спасению надежды всего волшебного мира, быть может, перейдём на «ты»? — решившись, предложил Кингсли.       — Да, конечно, — кивнула Гермиона в ответ.       — Хватит болтать, а то действие Оборотного зелья закончится! Все пары рассаживаются, взлетаем одновременно! — раздался приказ Грюма.       — Держись так крепко, как обещала, — обратился Кингсли к Гермионе ещё раз, поднимая в воздух фестрала. — Иначе подумаю, что ты просто хвасталась! — уже в полёте прокричал он, почувствовав, как кисти принадлежавших Гарри рук сомкнулись на его торсе, и буквально утонув в аромате её духов.       — За нами хвост! — услышал он голос Гермионы, хотя и сам успел увидеть, что за ними сразу же увязались как минимум пятеро Пожирателей Смерти. В глазах мужчины потемнело от гнева и от осознания того, что их предали. Кто-то сообщил, что перевозить Гарри будут сегодня, а потому погоня началась сразу же. Иной причины того, почему их поджидали, просто быть не могло. Впрочем, рассуждать дольше он не смог, поскольку подлетевшие слуги Волдеморта атаковали их одновременно.       В завязавшейся в воздухе дуэли Кингсли сбил с мётел двоих, а когда обернулся, то увидел, что один из Пожирателей успел вплотную приблизиться к Гермионе и пытался стянуть её с фестрала, девушка же цеплялась за своего защитника из последних сил.       — Вот и попался, птенчик, — долетела до него фраза слуги Волдеморта.       — Авада Кедавра! — не мешкая ни секунды, проклял незадачливого Пожирателя Кингсли. Стоило ему только попытаться представить, что могло бы случиться, окажись Гермиона в руках Тёмного Лорда, убивающее заклятие далось непозволительно легко.       А потом в облаке на ветру он увидел и самого Волдеморта, его мерзкое змеиное лицо, скривившееся в оскале и нагонявшего их. В ту секунду Бруствер пожалел, что Грюм выбрал именно его на роль защитника Гермионы, ведь наверняка Риддл подумал, что телохранителю министра магии доверили и настоящего Гарри Поттера. Кингсли почувствовал, как защемило сердце, словно в него воткнули огромную занозу. Он сказал Гарри, что тот намного важнее министра и ничуть не лукавил. Вот только Гермиона была для него важнее Избранного, операции, да и самой жизни. Крепче сжав палочку в руке, он, неприятно поразившись тому, что Волдеморт умеет летать, приготовился вступить в свой последний в жизни бой и поклявшись себе, что легко этому подонку не сдастся.       — Я отвлеку его, а ты трансгрессируй подальше отсюда! — прокричал Кингсли, не выпуская стремительно приближавшегося к ним Волдеморта из поля зрения.       — Нельзя, тогда он догадается! — прозвучал ответ, отчего Бруствер разозлился ещё сильнее оттого, что даже в смертельной опасности Гермиона в первую очередь думала о том, чтобы не сорвать операцию и не дать понять, что она не Гарри Поттер.       — Ты немедленно трансгрессируешь! Это приказ! — рявкнул он, ещё крепче сжав палочку и приготовившись к неизбежному.       Тем не менее, его мобилизация не пригодилась, совершенно неожиданно преследователи отстали, словно и не было вовсе этой погони, словно Кингсли померещилось всё это. Словно не он буквально несколько мгновений назад мысленно попрощался с жизнью. Продолжая сжимать палочку в руках ещё долгое время, он недоверчиво озирался по сторонам, подозревая со стороны Волдеморта и Пожирателей Смерти какой-то хитрый манёвр, однако новых нападений не последовало.       — Гермиона, ты в порядке? — решился обратиться он к девушке по имени.       — Да, всё хорошо, — самой желанной мелодией долетел до него её голос. Удовлетворённо кивнув, Кингсли направил сбившегося с курса фестрала в направлении убежища. Оставшийся путь до Норы они провели в молчании. Бруствер мрачно думал о том, кто в Ордене мог оказаться предателем, Гермиона же сходила с ума от волнения при мысли о том, как остальные доберутся до убежища и что наверняка ловушка ожидала не только их.       Едва они приземлились, девушка увидела бегущего к ним навстречу Гарри и бросилась обнимать его, Кингсли же оставалось угрюмо наблюдать за их объятиями и ненавидеть себя за то, что не предупредил Гермиону о том, что это мог быть вовсе не Гарри как и о том, что хотя они сумели добраться до Норы, это не гарантирует, что она в безопасности. И только когда он убедился, что к ним подошли настоящие Люпин и Поттер, сумел немного расслабиться и убрать палочку в карман мантии.       — Что было у вас? — полюбопытствовал Ремус, напряжённо вглядываясь в небо в ожидании остальных.       — Как только мы взлетели, за нами погнались сразу пятеро, — ответил Кингсли, в очередной раз бросив мимолётный взгляд на Гермиону, которая определённо тревожилась в первую очередь из-за того, что Рон и Тонкс ещё не вернулись. — Двоих я ранил, одного убил, — без тени сожаления продолжил докладывать он, сделав для себя не очень приятное открытие, что раскаяния не испытывал. Ради Гермионы готов был убить ещё много раз. — Да, и Сам-Знаешь-Кто удостоил нас аудиенцией лично. Рем, он умеет…       — Он умеет летать, — подключился к разговору внимательно слушавший их Гарри. — Мы с Хагридом его тоже видели.       — Что ж, теперь я знаю, отчего он резко прекратил нас преследовать, вероятно, погнался за вами, — констатировал Кингсли, вновь вытащив палочку и справедливо рассудив, что обязан проверить каждого прилетевшего в Нору, чтобы не допустить попадания в убежище самозванца. Скримджер наверняка уже ждал его, однако аврор пренебрёг необходимостью вернуться к защите министра в кратчайшие сроки.       «Это ради безопасности Избранного», — неубедительно солгал он себе, хотя в глубине души прекрасно знал, ради кого по завершении собственной роли в миссии не спешил покидать Нору.       Дожидаться остальных пришлось довольно долго. И когда, наконец, в числе прочих вернулись Рон и Нимфадора, до ушей Бруствера долетели хвалебные слова в адрес младшего сына Артура. Гермиона называла его героем, а Кингсли вдруг подумал о том, как быстро она перестала обращать даже малейшее внимание на того, кто успешно доставил её в Нору. Для девушки он был профессиональным аврором, добротно сделавшим свою работу, о существовании которого она забыла, едва ноги коснулись земли. Сама Гермиона ни на секунду не покидала его мыслей, а он был в её глазах не героем, не спасителем, а лишь одним из бойцов Ордена Феникса. Пусть одним из лучших, но вместе с тем почти невидимкой. Именно за это его особо ценили на службе, именно благодаря этому он успешно защищал маггловского премьер-министра, пользовался доверием Дурслей и потому его занявший пост министра начальник доверил Брустверу свою защиту. И собственно по этой причине Гермиона видела в нём не человека, а набор необходимых Ордену качеств. И уж точно не мужчину.       Поспешив попрощаться с Ремусом, Кингсли трансгрессировал к зданию Министерства с часовым опозданием.       Весь следующий день он провёл на службе, но тяжёлые мысли не давали покоя, заставляя его, с одной стороны, испытывать отчаяние от полного безразличия Гермионы, с другой — понимая, что даже если бы она смотрела на него влюблёнными глазами, из-за чёртового проклятия в его жизни это ничего не меняло бы. Кингсли так и не убедил себя, что всё происходящее к лучшему, когда Министерство было атаковано Пожирателями Смерти, на сторону которых перешли Дементоры и часть авроров. Они выбрали идеальный момент для нападения, когда Кингсли отошёл по поручению министра в Отдел Тайн, а когда вернулся, в Министерстве царил полнейший хаос, а Родольфус был убит.       Профессиональная выправка не позволила аврору впасть в панику. Найдя импровизированное укрытие, он быстро проанализировал ситуацию. Скримджеру, увы, он уже не поможет, а значит, нужно было верно расставить приоритеты. Первой мыслью была та, что в Норе спокойно празднуют свадьбу Билла и Флёр и не имеют понятия о том, что чары Фиделиуса больше не работают. Второй — что Гермиона тоже там.       — Экспекто Патронум! — произнёс мужчина и максимально спокойным голосом, дабы не допустить паники среди гостей, за которой могут последовать нежелательные травмы расщепления при трансгрессии, передал послание в убежище. Следующие дни для Ордена были сущим кошмаром. Хотя Ремус постоянно убеждал Кингсли, что тот спас почти всех на свадьбе, слово «почти» служило слабым утешением. Мало того, что часть гостей, в том числе родителей Нимфадоры, подвергли пыткам, так ещё и местонахождение Гарри, Рона и Гермионы в течение нескольких дней были ему неизвестны. И те дни показались ему тянувшимися как целые годы. Бруствер не стал работать на новое Министерство, посвящая всё своё время попыткам защитить магглорожденных волшебников и магглов, в чьих семьях рождались волшебники, от постоянных облав нового правительства.       — Гарри на Гриммо, — объявил ему вернувшийся в штаб Ремус, выглядевший каким-то нервным, словно близилось полнолуние, хотя это было отнюдь не так. — Но пробудет там не долго, по всей вероятности. Собирается выполнять какое-то тайное задание Дамблдора.       — Он планирует справиться в одиночку? — нахмурился в ответ Кингсли, не решившись задать прямой вопрос о той, чьё местонахождение волновало его больше всего.       — Нет, с Роном и Гермионой, разумеется, — ответил он, продолжая нервно теребить кожаный ремешок простых часов, подаренных ему Тедом Тонксом несколько дней назад. — Это к лучшему, Гарри упрям и не желает в дуэлях использовать ничего, кроме Экспеллиармуса. К счастью, арсенал заклинаний мисс Грейнджер куда более внушителен.       — Мисс Грейнджер ещё ребёнок, — не поддержал его энтузиазм Бруствер. — Они не должны идти на это задание одни! Им нужна помощь!       — От моей Гарри буквально полчаса назад отказался, если хочешь — попытай счастье, быть может, твоё общество они сочтут более предпочтительным, — отрезал Люпин. — Но тогда без твоей защиты останутся многие ведьмы и колдуны. Они доверяют тебе, слушают «Поттеровский дозор» с твоим участием… Рон и Гермиона помогут Гарри.       — Насколько Рон Уизли был успешен в твоём предмете? — на всякий случай уточнил Кингсли, больше всего на свете мечтая найти повод сопровождать золотое трио.       — Если не увидит пауков, то справится, — хмыкнул Рем в ответ. — Все они совершеннолетние, дружище. Они уже не дети, хотя мы привыкли думать иначе. Наверняка профессор Дамблдор дал им задание по силам. Мы же нужны здесь. Кто знает, быть может, после окончания войны ещё погуляем на свадьбе Рона и Гермионы, — бросил он и, по-дружески похлопав Кингсли по плечу, отправился в выделенную им с Тонкс комнату.       Сдержав первый порыв плюнуть на всё и тут же броситься на Гриммо, Бруствер признал справедливость слов Рема. Альбус Дамблдор завещал доверять Гарри, а потому следовало выполнить его последнюю волю и не бросать всех на произвол судьбы лишь из-за собственной отчаянной, безответной и неуместной влюблённости. В дальнейшем, выступая по радио, он всякий раз надеялся, что Гермиона слышит его, где бы сейчас ни была. И напоминал себе, что при наличии Рона, в сторону которого он видел очевидную симпатию со стороны Грейнджер и на котором никаких проклятий не было, самым разумным будет принять как данность тот факт, что в её глазах он навсегда останется лишь одним из бойцов Ордена Феникса, в будущем, возможно, приятелем или даже другом. Но никогда — любимым и мужем. И поскольку сам он уже давно даже не помышлял о том, что захочет отношений с женщиной, на которую действие его проклятия влиять не будет, Кингсли поклялся себе, что приложит все силы для победы Гарри Поттера. Потому что при новой политике Министерства Гермиону ждал бы Азкабан за якобы воровство магии.       Один месяц сменял другой, а от золотого трио не было никаких известий. Кингсли был рад этому, ведь будь Гарри Поттер пойман, Волдеморт поспешил бы объявить об этом, дабы отнять надежду у тех, кто верил в Избранного.       Он приучил себя утешаться отсутствием плохих новостей. Убедил себя в том, что по завершении войны, если ему доведётся выжить, то он посвятит свою жизнь реформам в магическом сообществе, чтобы больше ни один волшебник не испытывал того отчаяния и безнадёжности, которые выпали на его долю от невозможности избавиться от проклятия. Счастья хотелось здесь и сейчас, а не в пятидесятилетний юбилей. Но надежды на это не было. К тому времени Гермиона уже давно будет замужем, будет счастливой семейной дамой. А потому он пытался уже сейчас определиться с целями в жизни. Оттого слухи о том, что именно его в случае победы Гарри видят в качестве нового министра, Кингсли радовали.       Появление поздно вечером тридцатого апреля Патронуса Невилла Долгопупса в штабе Ордена Феникса стало для них сюрпризом.       «Гарри в Хогвартсе, нужно помочь ему выиграть немного времени. Уверен, что никто из вас не пожелает пропустить всё веселье. Трансгрессируйте в бар Аберфорта Дамблдора, он поможет попасть в замок». — Голос Невилла был ликующим, словно за эти месяцы он бесконечно устал от этого подвешенного состояния и был рад перспективе наступления развязки, чтобы, наконец, раз и навсегда уничтожить спятившего тёмного волшебника, именующего себя Лордом Волдемортом.       Пока Ремус с Дорой переругивались на тему того, что Люпин требовал от рвущейся в бой супруги отсидеться в тылу, более того — отправиться с Тедди к её матери, Кингсли задумчиво спрятал в мантию палочку, гоня от себя мысли о том, сможет ли продолжать бой в том случае, если не увидит Гермиону в Хогвартсе, если она не дожила до этой битвы. Все орденцы, привыкшие видеть и считать его практически бездушным маггловским роботом, безотказно и безошибочно справлявшимся с каждым из порученных заданий, не могли даже представить того, насколько близок он был к тому порогу отчаяния, при котором вступать в битву смертельно опасно. Кингсли сутки был в рейде и не праздновал рождение Тедди, а потому не знал новостей о том, что Гермиона с друзьями некоторое время находились в «Ракушке» и покинули коттедж буквально пару часов назад.       — Тонкс, хватит дурить, немедленно перемещайся камином к миссис Андромеде, у тебя ребёнок! — излишне резко приказал Бруствер, устав слушать перепалку и мечтая скорее попасть в Хогвартс. — Мы теряем время, которое должны помочь выиграть для Гарри!       Переглянувшись друг с другом, Билл, Флёр и остальные бойцы Ордена подтянулись ближе к нему. Реакция никогда не терявшего присущего ему спокойствия Кингсли их удивила, но ситуация и впрямь была абсолютно уникальной, а потому странности в его поведении списали на витавшее в воздухе напряжение. Когда они переместились в бар Аберфорта, то без лишних вопросов отправились через потайной ход в замок. Пройдя в Выручай-комнату, Кингсли обвёл цепким взглядом всех студентов и моментально успокоился, увидев растерянно озиравшуюся по сторонам Гермиону, словно она тоже кого-то искала. И почему-то в тот момент ему стало немного теплее на душе, ведь нельзя было полностью исключать вариант, что искала она как раз его. Не заметив его взгляд, девушка тем временем вытащила палочку и наколдовала стакан воды, сделав пару глубоких глотков.       — Билл, ты случайно не в курсе, что за странная палочка в руках у Гермионы? — обратился он к проходившему мимо Уизли. — Кажется, я её уже видел.       — Никогда не поверишь, — усмехнулся он в ответ. — Они были в плену в Малфой-Мэноре, смогли бежать, причём с палочками Хвоста и Беллатрисы Лейстрейндж, а ещё прихватили с собой Драко Малфоя. Вот уж кому не откажешь в целеустремлённости при выполнении задания Дамблдора, так это Грейнджер.       — А ты откуда знаешь? — нахмурился Кингсли.       — Эльф Добби переместил их к нам в «Ракушку», — пояснил Билл. — Им досталось, конечно. Гермиону и Рона пытали Круциатусом в поместье. Но, как ты сам видишь, все живы-здоровы и готовы продолжать сражаться.       От прозвучавших слов мужчина замер на месте, словно само его сердце полоснули кривым и острым осколком стекла. Чувство вины от того, что он даже не попытался предложить золотому трио свою помощь в их миссии, начало буквально душить его. Как он мог допустить подобное?       — Кингсли, все ждут твоих указаний, — вырвал его из приступа самобичевания Ремус. — Снейп собрал студентов в Большом Зале.       Молча кивнув, он, так и не решившись подойти и лично поприветствовать Гермиону, отдал распоряжение выдвигаться из Выручай-комнаты. Она определённо не его высматривала, наивно было думать, что после всех скитаний девушка пересмотрела своё безразличное отношение. У неё не было ни одной причины думать о нём хотя бы секунду. Как бы то ни было, она была здесь, шла прямо за ним, он буквально физически ощущал её присутствие за собственной спиной и поклялся себе, что сделает всё от него зависящее, чтобы миссия Гарри была выполнена.       Присущее ему спокойствие затопило душу, позволив сосредоточиться на первостепенных задачах, возглавить несколько отрядов защитников замка и приготовиться к тому, что в ближайшие часы, по всей вероятности, всё и решится.       — Лишь качество чьих-либо убеждений определяет успех, а не число последователей, — внезапно глубокомысленно произнёс Ремус, когда они вдвоём заняли позицию после того, как Кингсли озвучил бойцам Ордена Феникса и преподавателям свой план обороны Хогвартса.       — И кто это сказал? — полюбопытствовал Бруствер, констатируя, что число последователей Волдеморта в разы превосходило число защитников замка и, исходя из собственного опыта, понимал, что лишь нечто поистине волшебное сможет сделать слова Рема пророческими.       — Я, — ответил на его вопрос Люпин, немного завороженно наблюдая за тем, как над старинным замком поднимается защитный купол.       В последние мгновения перед боем Кингсли задумался о словах друга, о причинах, по которым ещё со школьной скамьи не желал принимать сторону Волдеморта. Его собственный предок, фанатичный последователь идей Салазара Слизерина своим решением ограничил круг девушек, из которых он имел право выбирать спутницу жизни. По глупой иронии именно та, что была нужна ему больше всего на свете, была тем самым абсолютно недопустимым вариантом. В отместку Кингсли поклялся, что поможет Избранному пророчеством навсегда прервать род четвёртого основателя Хогвартса, отберёт власть у его последователей и создаст новый лучший мир.       Он не видел Гермиону до рассвета, а потом состоялась странная сцена перед Хогвартсом. Глядя на то, как она отстаивала свои странным образом возникшие к Пожирателю Смерти чувства, Кингсли ощущал собственное бессилие в куда более широком смысле. Он не мог вступиться за Гермиону от пытки легилименцией, поскольку его гибель означала бы, что защитить остальных бойцов, за чьи жизни нёс ответственность, в случае неизбежной новой атаки он не сможет. Видя выставленное на всеобщее обозрение мёртвое тело Гарри, он не мог крикнуть Гермионе, чтобы она приняла предложение Волдеморта, раз уж она отдалась Пожирателю Смерти, потому что знал: она никогда не согласится, что из миллиона возможных причин её странного выбора совершенно точно не было желания легализовать собственное положение в мире волшебников. Ненавидеть более удачливого мальчишку в последний час собственной жизни Кингсли не желал, а когда тот в открытую выступил против Волдеморта, испытал к Драко Малфою нечто, похожее на уважение.       Когда же выяснилось, что Гарри всё-таки жив, когда битва была завершена, Мерлин свидетель, он поначалу решил для себя, что поможет Гермионе. В его ситуации не было никакого смысла в том, чтобы чинить им препятствия и, раз уж таков её выбор, он намеревался вытащить Драко Малфоя из лап правосудия. Думал он так ровно до того момента, когда были изъяты воспоминания Гермионы. Не удержавшись, несмотря на бессонную ночь и бесконечный день, назначенный исполняющим обязанности министра Кингсли просматривал их до поздней ночи. Вернувшись домой, он уснул практически сразу, но проснулся среди ночи в холодном поту, словно наяву вновь услышав крик Гермионы от Круциатуса. В первое мгновение после пробуждения ему даже показалось, что он чувствует её страх, что поместье, в котором он позволил ей остаться, не примет девушку её происхождения, что родовая магия причинит ей вред. К себе в Мэнор Кингсли не мог приглашать в гости даже полукровок, агрессивное проклятие могло посредством магии рода нанести вред в том числе даже тем, с кем наследник был связан хотя бы дружескими отношениями.       Первое решение на посту пусть пока и исполняющего обязанности министра теперь казалось ему собственной чудовищной ошибкой. Об особенностях магии в Малфой-мэноре он не знал практически ничего, но мозг словно цеплялся за любой повод забрать Гермиону оттуда. Убеждая себя, что если после битвы она отправилась бы в Нору, то никогда бы не принял решение чинить препятствий её отношениям с избранником, Кингсли подошёл к окну и широко открыл его, словно в комнате не хватало воздуха, отчего-то интуитивно ощущая, насколько ей там плохо.       Он сделал ещё один глубокий вдох. Гермиона сильно повзрослела с момента, когда он впервые увидел её на Гриммо. Оставаться в Малфой-мэноре было её собственным желанием, он не должен был вмешиваться? Не должен ли?       Отчего-то вспомнив о том, как однажды поддался слабости и фантазировал об этой девушке, Бруствер осознал, что теперь мог не стыдиться этих мыслей. Она стала совсем взрослой. И не перестала быть для него самой желанной на свете. И раз уж её отношения с Роном Уизли канули в Лету, неужели он, Кингсли, обязан безропотно уступить свою любовь трусливому Пожирателю Смерти, который спокойно наблюдал за её пыткой? Тому, кто рисковал в том числе и её жизнью, проведя в Хогвартс Пожирателей Смерти? Проклятие никуда не денется и ему придётся с этим смириться. И когда Гермиона встретит кого-то поистине достойного, как если это был бы Рон, Кингсли заставил бы себя порадоваться за него, за них двоих. Однако принять такой её выбор он не мог. От Драко Малфоя следовало избавиться. По счастливому стечению обстоятельств, он имел практически неограниченные возможности, чтобы исправить досадную ошибку ярчайшей ведьмы своего возраста. И намеревался воспользоваться своим преимуществом, продолжив убеждать себя в том, что действует прежде всего исключительно в интересах мисс Грейнджер.

***

      Гермиона продолжала непонимающе смотреть на него, невысказанный вопрос о природе проклятия Кингсли Бруствера словно повис в воздухе.       — Тебе уже доводилось на себе испытать действие Противобастардного заклятия, — вздохнув, пустился он в объяснения. — Если бы ты только знала, каково было видеть твоё безжизненное тело, опутанное проводами от маггловских приборов, — покачал Кингсли головой, воспоминая прошлое. — Я тогда ненавидел себя за то, что поначалу обрадовался твоей беременности, которая гарантировала мне то, что ты точно, по крайней мере, в ближайшее время не будешь искать себе нового спутника жизни.       — То, что ты ужасный лицемер, я уже поняла! — излишне резко ответила Гермиона на его фразу, осознав, что ей придётся выслушать этого человека в любом случае. И она была готова на это ради спасения дочери. — Так твоё проклятие сродни тому, которое было наложено на Драко? — заставив себя смягчить тон, высказала она предположение.       — Оно гораздо хуже, — вздохнул Кингсли, не став спорить с её словами о собственной двуличности. — Дело в том, что раньше чистокровных семей было тридцать, и моя семья входила в их число. До появления Статута Секретности даже твои обожаемые Малфои не брезговали браками с магглами, правда, королевского происхождения, но они ничуть не более чистокровны, чем моя семья. Разница только в том, что один мой предок выбрал в качестве спутницы простушку-маглянку, за что нашу семью незамедлительно исключили из списка элитарных магических семей. То, что прощалось Малфоям, не простили нам. Как оказалось, не все магглы одинаковы.       — Я слышала от Нарциссы Малфой об истории Противобастардного заклятия, — кивнула Гермиона и посмотрела на него в ожидании продолжения разговора.       — Если бы в моём случае было оно… Мои родители никогда бы не сделали того, что сделал Люциус Малфой со своим сыном. Нет, милая Гермиона, они прекрасно относились и к магглам, и к волшебникам маггловского происхождения, с детства я слышал о том, что вы гораздо лучше нас, — покачал он головой. — Так и есть. Что за чушь нёс Волдеморт о воровстве магии… Это мы погрязли в своих традициях, ограниченности, мнимом превосходстве настолько, что хотя видим магию с детства, в конечном итоге, выходцы из маггловского мира во многом нас превосходят.       — Каким же тогда образом прокляли тебя, Кингсли? — задавая вопрос, волшебница почти прониклась жалостью к тому, кого столько лет считала собственным другом. — Почему ты не обратился за помощью?       — Наивное дитя, — чуть снисходительно улыбнулся Бруствер в ответ. — Мне никто не смог бы помочь, в первую очередь ты. Когда нас исключили из Священной тридцатки, глава рода был очень зол, настолько, что выкрал собственного внука-полукровку и убил его, принёс в жертву, провёл очень древний и тёмный ритуал, результатом которого стало то, что любой наследник моего рода, который до пятидесяти лет попытается связать себя брачными или романтическими узами с женщиной, в которой течёт маггловская кровь, потеряет свою любовь.       — Это значит… — начала говорить Гермиона, однако закончить он ей не позволил.       — Это значит, что если бы я женился на тебе, или нас просто связывали бы любовные отношения, ты бы погибла, — закончил он мысль. — И это проклятие было снято только недавно. Мой сумасшедший предок решил, что уж к пятидесяти годам блажь с желанием связать жизнь с нечистокровной должна давно пройти, якобы к этому возрасту наследник совершенно точно будет женат и думать забудет о глупостях. Не знал он только того, что я лучше вовсе позволю своему роду прерваться, чем предам те убеждения, в которые сам верю! — с несвойственной ему эмоциональностью договорил он. — Чем женюсь на ком-то, кроме тебя.       — Кингсли… — тихо обратилась к нему Гермиона, желая дать понять, как она сожалеет о том, что он не решился на прямой разговор, чтобы она могла попросить не терять время в ожидании снятия проклятия.       — Позволь мне договорить, — мягко произнёс он, подойдя совсем близко и склонившись над ней, продолжавшей полусидеть на столе для допросов. — Я люблю тебя, Гермиона. Я так сильно и давно люблю тебя… Не признавался потому, что боялся проклятия. Опасался, что если вдруг, в глубине души тоже небезразличен тебе, то ты погибнешь…       — Кингсли, прошу тебя, не нужно… — зажмурилась она, подумав о том, что с момента плена в Малфой-Мэноре ненавидела такие признания и понятия не имела, каким образом на них реагировать.       — Полагаю, всё-таки нужно, ведь ты же хочешь вытащить дочь из Азкабана, — спокойно продолжил он, не сводя с неё глаз. — Понимаю, что ты привыкла по одному щелчку пальцев получать от меня всё, что заблагорассудится, но на сей раз этого не будет. Итак, Оливия не владеет окклюменцией и заклинанием Патронус Чаминг, у неё отобрали обе её палочки, как думаешь, в такой ситуации она справится с атакой Дементоров? — испытующе посмотрел Кингсли на Гермиону.       — О чём ты? — совершенно растерялась она. — Прошу тебя, давай не будем мешать всё в одну кучу. То, что я не могу ответить взаимностью на твои чувства, тебе было давно известно, Кингсли. Я здесь только для того, чтобы понять, чем могу помочь Оливии. Прошу тебя, давай вернёмся к этой теме, — взмолилась Грейнджер.       — Я с неё и не сворачивал, — невозмутимо пожал широкими плечами министр. — Кстати, забыл сказать, если брать во внимание воспоминания доносчицы, то там не будет не только владение Бузинной палочкой, но и применённый к Тедди Империус, её собственная палочка сейчас на проверке. Конечно, в сравнении с основным деянием это мелочь, но для Визенгамота — ещё один штришок к портрету. Так вот, Гермиона, я могу стереть воспоминания ябеде, как однажды уже делал с мисс Эджком, исправить показания магического эксперта, и уже этим вечером твоя дочь вернётся в Хогвартс. Я найду способ обставить дело так, что ненужных вопросов никто не задаст, на дисциплинарном слушании прозвучит, что моя крестница стала жертвой оговора завистницы. Или же Оливия сгниёт в Азкабане за многократное нарушение закона. Решать тебе, — закончил он говорить и потянулся рукой к её щеке, отчего волшебница непроизвольно дёрнулась прочь от его ладони.       — Кингсли, ты прекрасно знаешь, какой выбор я сделаю, — проговорила Гермиона и замолчала, понимая, что не было смысла спрашивать о том, чего он захочет за спасение Оливии.       — Знаешь, что обиднее всего осознавать? Помимо смертельной опасности для тебя, я всегда думал, что не должен пытаться ухаживать за тобой хотя бы потому, что в любом случае никто не способен ждать столько лет. А ты, оказывается, способна… Вот только не меня.       — Я никогда не давала тебе повода думать, что наши отношения могут выйти за рамки дружеских, — справедливо возразила Гермиона. — Пожалуйста, давай поговорим о моей дочери! Умоляю тебя, отпусти её! Если хочешь, все мы просто исчезнем и ты никогда не услышишь о нас! Сообщи мне текст пророчества, я не отпущу Оливию от себя ни на шаг, не позволю ей творить всё, что заблагорассудится! Тебе не нужно будет опасаться за безопасность магического сообщества!       — Не угадала, Гермиона, я хочу прямо противоположного. Хочу всего лишь жизнь рядом с тобой. Это справедливо, ведь, в конце концов, именно я столько раз спасал её. Драко Малфоя из Англии вышвырнут вновь, об этом можешь не беспокоиться, вам даже не придётся больше видеться, — спокойно договорил он. — Клянусь, Гермиона, я сделаю тебя счастливой, всю оставшуюся жизнь буду доказывать, как сильно тебя люблю, — договорил он, приблизившись совсем вплотную и глядя на неё сверху вниз.       — Кингсли, умоляю, не ставь меня перед таким чудовищным выбором, — тихо проговорила она, попытавшись ещё сильнее отстраниться, но не могла этого сделать чисто физически, поскольку оказалась буквально прижата к столу, а тот, кого она считала другом, оказался на расстоянии нескольких дюймов от неё.       — Моя бедная маленькая девочка, — покачал он головой, проведя рукой по её волосам. — Как ты, должно быть, устала от необходимости постоянно делать выбор. Не бойся, любовь моя, с правом вето всё гораздо проще, — произнёс он и резким жестом молниеносно взмахнул палочкой, отчего Гермиона ощутила, что не может шевелиться, а горло сильно запершило, что напомнило ей детство в семье магглов, когда в арсенале снадобий её родителей не было Бодроперцового зелья и выздоровление занимало добрую неделю.       — Кингсли, что ты делаешь? — шёпотом спросила она, разозлившись на себя за излишнюю доверчивость и глупый гриффиндорский идеализм. Отчего-то ей казалось, что эту черту он не переступит, не станет принуждать её. А теперь Грейнджер не могла ни пошевелиться, чтобы сотворить контрзаклинание, ни позвать на помощь.       — Мне жаль, Империус подошёл бы больше, но здесь стоят датчики, — вздохнул он, опалив её кожу горячим дыханием. — Я хочу тебя, я с ума от тебя схожу. Не бойся, — успокаивающим тоном произнёс он, склонившись к её уху, — я использую заклинание смазки и буду очень нежен. Ты станешь моей, и Оливия будет освобождена. Мы станем настоящей семьёй, как это и должно было быть. Поверь, из Драко Малфоя получился бы отвратительный супруг, отец его покойной жены постоянно рассказывал мне о том, как несчастна была Астория рядом с ним… — договорив, он слегка подрагивающей рукой расстегнул первую пуговицу на блузке обездвиженной волшебницы.       — Это потому, что он не любил её, — возразила Гермиона. — Пожалуйста, Кингсли, не делай этого…       — Ты сама не захочешь, чтобы я останавливался, не допустишь, чтобы Оливия продолжала находиться в тюрьме с риском для жизни, — не терпящим возражений тоном произнёс он, целуя её подбородок и начав спускаться ниже. — Брось, Гермиона, прекрати сопротивляться, ты мне нужна больше всего на свете… А он того совсем не стоит, — на несколько мгновений оторвавшись от неё и тяжело дыша от охватившего возбуждения, произнёс он. — Признаться, я вернул Малфоя не только ради Оливии, хотелось, чтобы ты сама имела возможность понять, насколько он на самом деле далёк от того идеала, которым ты его представляла.       — У тебя не вышло, — прошептала она.       — Я это понял, — ответил Кингсли, вновь прижавшись губами к её коже. — Прошу тебя, хватит говорить о том, кто никогда не смог бы позаботиться о тебе так, как смогу я, иначе придётся вовсе наложить на тебя Силенцио, а мне не хотелось бы, чтобы ты молчала.       — А что так? Не похоже, что тебе нужен мой ответ. Ты всё уже решил за всех нас. И, кажется, решил уже очень давно, — совсем тихо произнесла она, окончательно понимая, по чьей вине Драко оказался в Азкабане и почти присмерти.       — Ты сама не оставила мне ни единого шанса заслужить твою любовь.       — Другие люди умеют достойно принимать отказ. Смиряются с тем, что не всегда любовь бывает взаимной и идут дальше, — продолжала она убеждать его в надежде, что Бруствер одумается и откажется от своих намерений.       — Прости, Гермиона, но мне слишком со многим пришлось смириться. И слишком долго ждать. К слову, ты знала, что стена в этой комнате зачарована особым образом? — неожиданно задал вопрос Кингсли. — С наружной стороны она прозрачна, — ухмыльнулся он и, заметив её замешательство, поспешил уточнить: — Не бойся, я отослал охрану, сейчас нас никто не побеспокоит. А вот твоё свидание с Малфоем до сих пор стоит у меня перед глазами, — проговорил он, резко сорвав с неё блузку и заставив ощутить оголённой грудью промозглый воздух Азкабана. — Неужели я снова их вижу… — его руки опустились вниз, мягко сжав полушария её груди, прикрытые лишь тонким кружевом лифчика. — Если бы ты только знала, как много лет я мечтал об этом… Я мог вызывать Патронуса только при воспоминании о том вашем проклятом свидании… Не думал, что после всего, что с ним тут происходило, он будет способен на секс, но, вероятно, нет мужчины, который сумел бы даже на пороге смерти устоять перед тобой.       — Так он по твоей вине чуть не погиб! — высказала догадку Гермиона, борясь с действием заклинания, и тщетно пыталась поднять обездвиженную магией руку, чтобы снять тот невербальный Иммобилус, который он, по всей вероятности, использовал.       — Убивать твоего Малфоя я не планировал, не хватало только, чтобы ты всю жизнь оплакивала Пожирателя Смерти. Нужно было просто довести до того состояния, когда выкуп стал бы жизненной необходимостью.       — Так это ты приказал Дементорам напасть?!       — Мне пришлось это сделать, любовь моя, — вздохнул он. — Ведь по твоей же просьбе его содержали в Западном крыле. Ты, вероятно, не вникала в организацию устройства Азкабана, но там их не бывает вовсе. Мне пришлось… Я просто не мог допустить, чтобы ты досталась тому, кто был ни капли тебя не достоин, — произнёс Кингсли, глядя ей в глаза. И отчего-то Гермионе показалось, что он ждёт от неё какого-то ответа, реакции на свои слова.       Волшебница не могла понять, чего ещё он хотел от неё теперь, когда она была полностью в его власти. Должна ли она осмыслить, насколько многое ему пришлось сделать, чтобы не лишать себя шанса однажды быть с ней? Или же он мечтал услышать, что она прощает его, понимает, какими мотивами он руководствовался?       Они были похожи. Ждали свою любовь, не размениваясь, храня верность тогда, когда в этом не было ни смысла, ни надежды на воссоединение. Как ни крути, они были знакомы много лет. Гермиона видела, насколько многое он успел сделать для магической Англии, каким мудрым и справедливым министром был все эти годы, и отчего-то чувствовала себя на некоторую долю виновной в том, что из-за любви к ней он пренебрёг всем тем светом, который она видела в нём столько лет. Что здесь и сейчас, в этой комнате для допросов, одно лишь её присутствие пробудило в нём ту тьму, с которой он не смог совладать. И когда в его взгляде мелькнула какая-то странная, не опознанная ею эмоция, Гермиона непроизвольно считала её, отчего все её внутренности сжались от невероятной, нестерпимой боли — то была бесконечная, отчаянная и обречённая тоска.       Теперь он казался ей таким несчастным, таким одиноким, в какой-то степени ещё более беззащитным, чем в тот момент была она сама из-за наложенных заклинаний.       Его сердце было разбито. Разбито ею и её сделанным много лет назад выбором.       Внезапно Гермиона осознала: порыв, что заставил его пытаться шантажом принудить её к близости, прошёл. И хотя Кингсли зацепился за те обстоятельства, которые делали её заложницей ситуации, к нему определённо пришло осознание того, что он творит. Бруствер продолжал молча нависать над ней, даже не убрал руку с её груди, но она успела почувствовать, что в следующий момент он готов был отпустить её, когда раздался грохот.       Грейнджер вздрогнула бы, если бы не была обездвижена, Кингсли же отбросило от неё волной заклинания к противоположной стене комнаты.       — Гермиона, милая, прости, что так долго, — начал суетиться вокруг неё вбежавший первым Драко, заботливо накидывая на неё мантию. — Это всё Поттер виноват, — зло продолжил он, обернувшись на вбежавшего следом Гарри.       — Я должен был получить неопровержимые доказательства, чтобы кое-кто вечно несправедливо обиженный не ныл потом, что правосудия не дождёшься! — не остался в долгу тот. — Кингсли, стой и не двигайся! — приказал он. По тому, как сжались его губы в тонкую нить, Гермиона поняла, что друг едва сдерживает гнев. — Не усугубляй своё положение.       — Не учи меня, Гарри, я не стану препятствовать задержанию, — незлобно вздохнул он в ответ. Грейнджер поёжилась от того, насколько спокоен и размерен был его тон, словно говорил о чём-то совершенно будничном и незначительном. Он сдался, понял, что поставил на карту всё и проиграл. И хотя Кингсли был виноват во всех её бедах, сердце Гермионы сжалось от сочувствия.       — Извлекай уже свои героические воспоминания! — язвительно потребовал Драко, с ненавистью глядя на то, как двое других авроров заковывали министра в магические наручники.       — Малфой, если ты ещё раз применишь к любому из моих действий определение «героический», клянусь Мерлином, лично отправлю тебя обратно в Италию! — резко ответил Гарри, повернувшись к недоумённо посмотревшей на него Гермионе. — Ты не представляешь, как он достал меня! Судя по его репликам, я даже в туалет хожу героически!       В ответ она неожиданно для самой себя расплакалась от того, что никакого облегчения испытать не могла при всём желании. Не было ясно, что теперь будет с Оливией, ей придётся свидетельствовать в суде против того, кого считала другом и кто не раз спасал ей жизнь, а ещё в пылу момента никто не догадался снять с неё заклинание.       — Гермиона, что случилось? Он ранил тебя? — встревоженно посмотрел ей в глаза Драко, не выпуская из объятий, она же молча всхлипнула, не желая продолжать едва слышно шипеть словно змея из-за действия заклинания.       — Фините! — услышала она тихий голос Кингсли и с облегчением поняла, что тело вновь ей подчиняется, как будто он сумел прочитать её мысли. — Прости меня, Гермиона, — проговорил бывший друг и прежде, чем авроры вывели его из комнаты для допросов, обратился к Гарри: — Как вы сюда попали? Я отдал охране распоряжение не пускать вас.       — Мы воспользовались мантией-невидимкой, — ответил он. — Ты прав, Кингсли, одна из стен здесь зачарована. Мы всё видели. Так что не советую пытаться лгать. Помимо этого, у нас есть свидетели, которым ты скорректировал воспоминания много лет назад.       — Так вот для какого расследования вы её вызвали… — протянул Бруствер. — Что ж, туше, вы прекрасно справились, — констатировал он. — Отрадно осознавать, что Аврорат действительно возглавляют профессионалы.       — Вот как ты способствовал тому, чтобы пророчество не сбылось, — разочарованно покачал головой Гарри. — Ждал ошибки Драко, чтобы сделать Гермиону своим трофеем, не оставить выбора?! Когда Малфой говорил, что во всём виноват ты, я до последнего не верил!       — Кажется, я имею право хранить молчание? — поднял бровь Кингсли. — С вашего разрешения, предпочту им воспользоваться.       В тот момент в комнату для допросов вошёл Рон, следом за которым появился Перси.       — Мне очень жаль, господин министр, но придётся произвести задержание до выяснения, глава Аврората предъявляет вам обвинения в покушении на убийство, злоупотреблении полномочиями и попытку изнасилования, — слегка виновато посмотрел на Кингсли его заместитель, явно чувствуя себя не в своей тарелке, несмотря на то, что тот, пытаясь замести следы своих преступлений, пытался подставить и самого Перси.       — Закон един для всех, — кивнул Кингсли. — Полагаю, тебя в ближайшее время можно будет поздравить с повышением, которого ты так давно ждал.       — Я вовсе не хотел ничего подобного, — пробурчал он, после чего обратился к аврорам: — Сопроводите мистера Бруствера в Западное крыло, в отдельную камеру.       Молча кивнув, они покинули комнату для допросов, в которой воцарилась тишина, бывающая только тогда, когда из помещения выносят покойника. Словно кто-то объявил минуту молчания, давая всем присутствующим возможность мысленно проститься с тем благородным, бесстрашным и до мозга костей порядочным человеком, которого они привыкли видеть в Кингсли и принять то, что все их подозрения подтвердились.       — Что ж, Грейнджер, не стану благодарить тебя за то, что поспособствовала моему карьерному росту, — скривился при виде Гермионы в объятиях Драко Перси.       — Обойдусь без твоей благодарности! — зло сверкнула она глазами в его сторону.       — Ещё слово, Уизли… — вскинулся Драко, однако Рон не позволил ему закончить.       — Перси, что насчёт Оливии? — бесцеремонно перебил он Малфоя, чтобы того за угрозу заместителю министра не определили в соседнюю с Кингсли камеру.       — Девчонку приведут к вам в течение получаса, мера пресечения будет заменена на домашний арест, — ответил тот, обращаясь преимущественно к Гермионе как к законному представителю несовершеннолетней. — Экспертиза доказала, что ни в одной из её палочек нет Империуса, а потому показания и воспоминания анонимного свидетеля будут подвергнуты дополнительной проверке. Бузинной палочкой было сотворено только одно заклинание, что также подтверждает версию мисс Оливии Грейнджер. Тед Люпин час назад в Аврорате дал показания о том, что шантажировал её суицидом и буквально заставил приготовить ему лекарство, — Перси тяжело вздохнул, отчего Гермиона немного злорадно подумала о том, что едва ли на данный момент сбывшаяся мечта приносит старшему брату Рона много радости. — Поскольку гена ликантропии в крови рождённого оборотнем Люпина не обнаружено, формула зелья будет передана Английскому Сообществу зельеваров для уточнения возможности его массового использования.       При этих словах Драко, несказанно радовавшийся тому, что оперативно убрал компромат из палочки дочери, закашлялся, буквально заставив себя промолчать о том, чего стоило Тедди Люпину и Оливии это исцеление. Тем не менее, он счёл за благо оставить слова Перси без комментариев. В том, что Полумна трепаться не станет, он был абсолютно уверен, а потому решил, что всё случившееся в полнолуние станет их с дочерью маленьким секретом.       — Да, закон был нарушен, но поскольку никаких злонамеренных заклинаний мисс Грейнджер не применяла, ввиду её юного возраста считаю возможным пойти на уступку и не доводить дело до Визенгамота. Если Министерство будет отправлять в Азкабан всех подающих надежды зельеваров, боюсь, их совсем не останется, — закончил мысль Перси. — В связи с пророчеством внимание к мисс Оливии Грейнджер будет более пристальным, однако поскольку второй фигурант текста предсказания, как я понимаю, будет всегда рядом с ней, полагаю, можно надеяться, что оно не сбудется, — продолжил он. — И Гарри…       — Да? — удивлённо посмотрел на Перси Поттер.       — Обезоружь ты эту девчонку… — тяжело вздохнул он. — У меня Кингсли Бруствер в Азкабане. Полагаю, с нас хватит и этого. Оливию скоро приведут, надеюсь, проведённое в тюрьме время научило её не пренебрегать законом. А теперь прошу меня простить, дела не терпят отлагательств, — закончил говорить он и стремительно покинул злополучную комнату, оставив Драко, Гермиону, Гарри и Рона молча осознавать случившееся. К собственному удивлению, все они ощутили нечто наподобие дежа вю, словно вновь стояли возле развалин Хогвартса сразу после битвы.       — Ты был прав, Малфой, — нарушил тишину Гарри. — Нужно было или уничтожить Бузинную палочку, или владеть ею самому. Оставлять её в Хогвартсе было глупо. Признаю свою ошибку.       — Лучше поздно, чем никогда, — протянул в ответ Драко, ещё крепче прижав к себе Гермиону. Рон же молча кивнул, сочтя лишним что-то ещё комментировать.