0

Однажды, неудачно оступившись, Ким Дочка проваливается в кроличью нору и глаза открывает уже в крайне отдаленной, до смешного несуразной, параллельной линии бытия. Быть может, задолго до – быть может, много после [оригинальной истории]. Здесь он в одиночестве рыскает по свету, от туманности к туманности, в поисках способа вернуться, но встречает на пути лишь [великое озлобившееся ничто]. Путешествия по небытию, Докча гниет изнутри. Посмотрите, в кого он превращается: суицидник-неудачник, пирог с гнилой начинкой. Вскрывает свое тело из раза в раз, чтобы нанести на внутренности непонятно кому интересный слой велюра, позволяющий в непроглядной тьме Вселенной его «мощам» блистать ослепительно ярко. Так он распахивает борт пальто. Получив доступ к пространственному карману, выуживает из глубин оного самопальную заточку – высококлассный артефакт, однако, – одергивает вверх и зажимает меж зубов край водолазки, тем самым ставя точку в первичных приготовлениях. Докча вставляет лезвие в плоть как в подтаявшее сливочное масло, немногим ниже солнечного сплетения – ведет к пупку по белой мышце живота: без сомнений разъединяет сочленение собственного тела. Подумать только, на что оно способно, а... Может, тело просто мертво? [Великое озлобившееся ничто] молчаливо, если и смотрит, то без особого внимания, небосвод также по-прежнему глух: ни одной звезды, что подмигнула бы издалека, что подарила бы ложную надежду. А ведь Докча и сам, знаете ли, созвездие. Для выживания себе подобные должны держаться вместе. О, как он был бы рад разделить хоть с кем-то эти болезненные мгновения. С другой стороны, он рад и тому, что некому запечатлеть историю о сумасшедшем, ковыряющем в себе зубочисткой и выпускающем внутренности на прогулку подышать свежим воздухом. Его плоть объята холодом, его отчаяние шлет к черту мораль, его кровь теплотой застилает пах. Отдельные части кишок, скользкие части кишок, так и норовят просочиться сквозь пальцы хладной ладони-преграды – Ким Докча не обращает внимания: ему не до того. Он без оглядки окунается дальше в непроглядную тьму вселенной в поисках звезд. И он не имеет права на ошибку в той же степени, что и права на остановку, ибо остановка не что иное, как ошибка новичка, позволяющая нераскрытым чувствам осесть горечью на корне языка, а липкому страху беспрепятственно спустить курок, прицельным выстрелом добивая рассудок. Сила воли Докча давно осыпалась песочным замком под весом стопы задиристого ребенка. Любимые лица в его воспоминаниях теперь размыты и походят скорее на порождения бездны с застывшими болезненно-осудительными гримасами. В цельный образ не собираются никоим образом. Отголоски его памяти травмируют душу – душа себе в угоду глумится над бренным телом. Докча теряет контроль. По мере кровопотери его сознание преисполняется в смертоносных пируэтах, видит невиданное, цепляется за оное. Действует на оголенных инстинктах и само удерживает себя на острие меж бытием и небытием. Кривая и скользкая дорожка, что предлагает зависимость от саможертвования. Чем сытнее жертва, тем выше плата. Восемьдесят процентов его бренности состоят из тоски, смерть не отзывается в нем, ведь Ким Дочка больше ничего не теряет. А Вселенная, похоже, вовсе сыграла в ящик, едва родившись, или, может, ее добили сценарии. Сейчас все, что в ней есть: пустота, разложение, застой. Никто не поведает о легендарных токкэби, вспомнит ли кто-то, чем был Звездный поток. Похоже в ней лишь Ким Докча – один, одинок. Проходят годы. Докча преодолевает расстояние не в один световой год, когда впервые в далекой-далекой галактике натыкается на рузумное существо, причем не одно. Три созвездия, которые и сами не могут поверить, что полотно мрака озарил чей-то неясный лик, хотя во взгляде Наместника Сокрытых Истин прослеживаются подозрительные всполохи. Докча отдает им свои [незначительные истории], хозяйки же дают ему кров и скрашивают времяпровождение такими же незначительными разговорами. Именно из них он узнает, почему три этих созвездия собрались вместе в так называемых Чертогах Судеб. Они здесь затем, чтобы плести нити-прототипы будущих сценариев. Но когда Докча решается спросить, прошлое ли это или будущее, они только смеются над ним, неразумным ребенком. Больше он не спрашивает, только слушает. Когда Докча наконец собирается покинуть их теплую компанию для дальнейших поисков, происходит странное. Без особых навыков, словно по ошибке, он узнает о возможном сценарии финального этюда собственной истории. В нем они собираются принести в жертву его, все еще богатую до историй и жизненной энергии, плоть. Они думают, что с его смертью начнется Новая Эра. Докча ловит образ, в котором Закаленный Клинок Отрешения сомневается в его умственных способностях и сравнивает с надоедливой букашкой. Наместник Сокрытых Истин переходит к показательному игнорированию, а Пряха Животворящей Кудели поглядывает с противоречивой смесью эмоций, словно хочет признаться в чувствах, словно хоронит его и скорбит, словно его не существует уже довольно давно. Ким Дочка знает, что напоследок она, Клото, растреплет его шевелюру, патетично произнесет: «Твой путь лежит через тернии, их иглы не позволят нашим телам последовать за тобой. Но не печалься, дитя, что дальше без нас прошествуешь. Мы будем молиться по тебе, дорогой». Ее речь – дурман, что уведет его рассудок на план забытья. И тогда Айса вложит в свою длань вычурные посеребренные ножницы, дабы свершить сокровенный ритуал. Ким Докча смотрит в будущее и лыбится как самый настоящий придурок. Будь тут Джонхек, Докча бы давно прилетело по шее. Когда Докча отправляется в дальнейшее путешествие по Вселенной, то действует как кто-то другой, забытый, иной: не мешкает, сразу достает нож. Он больше не раскрывает сочленение собственного тела, но нити историй все равно обагряет заря.