Часть 1

      — Чего ты хочешь от меня?! Ну чего?! — сорвавшимся голосом вскрикнула Муза, затравлено взглянув на загнавшего ее в угол Ривена. Тот продолжал молча сверлить ее взглядом, пока не приближаясь. Муза могла бы сейчас бросить в него звуковой волной, раздробить ему перепонки звуковым комбо-бластером или довести до глухоты ультразвуковым криком. Муза могла бы уничтожить его одним лишь своим голосом, если бы захотела. О да, Муза могла бы… она многое могла бы… Если бы не ощущала мечущееся под ребрами сердце, привычным битом стучащее по ее ушам. И если бы не чувствовала, как сладко немеют кончики пальцев от его будоражащего пронзительного взора.       Одиночество, говорят, та еще сволочь. Но в мерзотной неисправимой натуре любви все-таки нет равных.       Страх поднял волоски на шее, и она судорожно взглотнула, когда парень, убрав руки с груди, спрятал их в карманы джинс. В гробу она видала все это дерьмо.       — Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?! Что я такого тебе сделала? Я прошу тебя, давай просто закончим на этом и разойдемся…       — Нет.       Безапелляционное. Уверенное. Спокойное. Приправленное хмурым взглядом исподлобья.       Черт, у Музы чуть коленки не подогнулись от твердости его тона и подхриповатости голоса. Она мечтала услышать это 2 года. Она грезила о том, чтобы иметь рядом человека, который не захотел бы ее отпускать, даже если бы она вдруг захотела уйти — он бы вместо этого просто взял и закинул ее на плечо. Музе до тяжести внизу живота хотелось иметь (во всех смыслах) настоящего мужчину, который иногда мог бы с чистой совестью вот так наплевать на ее мнение, забросить на плечо и унести в свою берлогу «вправлять мозги».       Муза мечтала о парне, рядом с которым она бы не запаривалась постоянно о том, что нужно делать, какую проблему решить и как ее решить. Нет, право слово, она была почти убежденной феминисткой и не стыдилась этого. Муза была сильной и независимой — куда уж больше, когда на пару с подругами дважды спасла все это гребаное Волшебное измерение — и она, мягко говоря, могла не просто легко разобраться со всеми более насущными, чем спасение мира, проблемами, но и запросто надрать зад темным волшебникам и ведьмам уровня B. Уж про обычных людей, пусть даже и специалистов, и говорить нет смысла: парни без своих игрушек, в сущности, были беспомощны, как младенцы.       Все было именно так. Но Даркар ее задери, как же она задалбывалась порой быть «сильной феей из клуба Винкс». Как она уставала от постоянно обращения в стиле «ну это ж Муза, она почти что парень, можно и пошло при ней пошутить, и рассказать о своих похождениях», «да Муза ж сорванец и пацанка, рокерша — что плохого в том, что мы считаем ее за крутого товарища?» и «ох, что-то жарко, надо футболку снять — а кого стесняться, здесь же только Муза, а она не в счет». Как же. Ее. Это. Вымораживало. Видимо, накаченные тестостероном до предела мозги парней уже в принципе не способны воспринимать ситуацию адекватно.       В общем и целом, Муза от всего этого цирка подустала очень даже прилично. Однако! Это совершенно не означает, что она должна была продолжать терпеть выходки Ривена и по первому зову бросаться ему на шею. Гордость Музы была куда сильнее желания полапать рельефную грудь и почувствовать чужие пальцы там, куда раньше никому не было прохода. Что там она говорила о желании иметь парня? Да пошло оно, это желание, если она каждый раз будет задыхаться до полуобморочного состояния из-за этого ублюдка.       А Ривен и был самым настоящим ублюдком. Первосортным. Лучшим в своем роде, чемпионом-тяжеловесом в категории «ублюдок года», рекордсменом по допустимой концентрации ублюдочности в его крови, жестах и на дне радужки его глаз. Просто ублюдочный «мистер Вселенная». Вот кем был Ривен.       А еще каждая его клеточка была пропитана ядом. Он сочился из пор, концентрировался в дыхании, невольно опаляющем кожу, в лиловых искринках взгляда, в переменном токе на кончиках его длинных музыкальных пальцев. Случайное внимание, мазнувшее по ней как-то раз, оставило кислотный ожог, рана от которого только росла. Хрипло-недовольный упрек, сорвавшийся с губ, отдавал химикатами. Едва уловимое небрежное прикосновение оказалось ядовито, а уж хватание за запястье, цепкое, почти стальное и не терпящее перепирательств — смертельно. Ривен был токсичен до крайности. И Муза уже готова была задохнуться от едкого дыма, заполнившего легкие. Клин клином решила даже вышибить — начала вдыхать не менее едкий дым время от времени, не часто — голос бы испортился нещадно, так, почти «балуясь», чтобы нервы успокоить, а то руки тряслись порой от воспоминаний о нем настолько позорно, что по клавишам не попадали.       И как назло сегодня он заметил. Заметилзаметилзаметил ее Заметил, как она курит. А она еще, как назло, стояла вместе с Джастином — ее личным «кавалером-для-курения-и-иногда-ловли-томных-взглядов». Джастин был чудом, это правда. Джастин был тем, кто, как Муза не сомневалась уже примерно с неделю, мог бы сделать ее счастливой оживить в ней радость и вернуть вкус к жизни своей чудесностью, потому что, вот честно, было уже совсем невмоготу жить без нее, выжженной одним поганцем и пропитанной ядом. Но хрен там, ни черта у нее не вышло: он наткнулся на них подозрительно «случайно» (настолько случайно, как будто целенаправленно искал), хоть «шкодиться» она всегда умела — спасибо интровертной натуре, чтоб ей вечно жить.       И к чертовому-пречертовому сожалению или к долгожданному счастью одного ледяного пронзительного взгляда короля пронзительных ледяных взглядов оказалось достаточно, чтобы подававший очень большие надежды Джастин, которого она едва ли не обхаживала уже месяц, смылся со скоростью звука. Звука ее несдержанного отборного мата, очевидно.       А потом Ривен обернулся к ней. И Муза, выронив сигарету, трясущимися пальцами заправив прядь волос за ухо и почувствовав, как засосало под ложечкой, осознала, что ее сейчас ждет. Об этом Ривен умудрялся говорить без слов — он просто смотрел. Смотрел так, будто собирался прямо тут прирезать своим виброножом. Сжимал кулаки. А потом, увидев, как Муза с явным желанием нарваться — да, она безбожно нарывалась — тягуче и с нахальным видом запрокинув голову наверх, выдохнула оставшийся дым тонкой струйкой, сорвался с цепи и стрелой бросился вперед к ней, как хорошо натренированная гончая. От этого резкого движения сердце пропустило пару ударов о реберную стенку и вновь застучало с космической скоростью, когда он схватил ее за запястье и поволок куда-то вглубь школы. Они незамеченные и почти бесшумные пронеслись мимо их общей компании, зависающей во дворе, и Муза успела краем глаза заметить Блум, лежавшую не траве и уложившую голову Скаю на коленки. Муза даже цокнула от досады на себя саму.       На кой черт она вообще приперлась в Красный фонтан, если ей некому было класть голову на колени?       Ривен тем времен успел притащить ее в какой-то замкнутый и отгороженный от всех коридор, остановился и почти грубо толкнул в стену. И вот тут Муза почувствовала себя как никогда уязвленной. И отравленной. Вновь отравленной им. Потому что, извините, конечно, но какого дьявола она должна терпеть подобное отношение к себе, тем более от этого токсичного болвана? Кто он такой, чтобы с такой уверенной физиономией спрашивать, какого черта она творит? Кто он такой, чтобы отгонять от нее потенциальных поклонников и мешать ей травить себя? Кто, черт возьми, Ривен такой, чтобы утаскивать ее в темный коридор и смотреть в самую суть, так, словно он имеет на это право?       И вот сейчас, прокручивая все то, что произошло с ней и ее нервной системой за последние два годай месяц, Муза дрожала — и от предвкушения, и от злости, и от страха. Ривен — мерзавец. Ривен — подонок. Ривен — козел, каких еще поискать, да вряд ли найдешь, и об этом забывать ни в коем случае не стоит. Ривену всегда было на нее плевать, еще с первого курса, так с хера ли сейчас резко задумываться о ее существовании? Ривен всегда посылал ей брезгливый взгляд, хамский комментарий или сальную шутку, мерзкую ухмылку — и больше ничего. Ривен — конченный ублюдок, который целый год трахался с Дарси, демонстративно целовался с первой попавшейся девчонкой у Музы на глазах и не мог не знать, что отравил ее с самых первых дней. Конечно, но все знал — да ладно, все знали, это никогда не было секретом, потому что всегда собранная Муза теряла лицо каждый раз, как он объявлялся на горизонте. Он все знал, в том числе и то, как ее порой буквально тошнило от его представлений.       Она честно хотела его отпустить. Да только одного не учла — она однолюбка. Так что теперь все, Муза попалась в собственную ловушку. Этот отвратительный и просто до ужаса токсичный Ривен объявил ей шах и мат. Партия была проиграна еще два года назад.       Музу колотило. Она мечтала об этом, чтоб его Армия Тьмы сожрала, ублюдке до сих пор, теперь еще и по ночам: его странные и нечитаемые взоры, прожигающие ее затылок каждый раз, когда она (вот теперь уже ее черед) демонстративно проходила мимо него молча или выкидывала нечто, наподобие сегодняшнего инцидента, заставляли химикаты в ее легких клубиться, а яд растекаться по мозгу лидокаином и по низу живота — желанием, когда ей снилось такое, о чем лучше навсегда забыть и от чего она просыпалась вся в поту. Муза мечтала о том дне, когда он посмотрит на нее, а будет уже поздно, и она просто пройдет мимо него, не удостаивая его даже тенью взгляда, гордо вздернув подбородок и крепко сжимая руку того, что продезинфицирует ее сердце и разгонит ядовитый туман мыслей. Она мечтала об этом… но теперь уже не о ком мечтать, некого держать крепко за руку в фантазиях.       Отчего-то ей казалось, что сегодня, сейчас, они поставят точку так или иначе. Она давно просилась в их незаконченное предложение, а многоточие успело порядком утомить. Пора все расставить по местам.       — Ривен, — совладав с собой, решилась начать судьбоносный разговор Муза, — выслушай меня, пожалуйста. Наше «непонятно что» не упрощает жизнь никому из нас. Ты поступаешь глупо и неправильно, я поступаю так же. Поэтому, я прошу тебя, давай позволим друг другу свободно дышать, хорошо? Я хочу продолжить жить, понимаешь? Хочу прекратить затухать и заново вспыхнуть, понимаешь?       Муза, сжимая кулаками края джинсов, наконец оторвала взгляд от пола и поймала его сосредоточенный взор. Ривен молчал, прищурившись. Муза снова ощущала, как почва под ногами превращается в мерзкую кашицу и она начинает тонуть.       — Хочешь сказать, я не даю тебе свободно дышать?       Муза вздрогнула, когда он медленно двинулся ей навстречу, и напряглась всем телом.       — Именно это я и хочу… — не успела она закончить мысль, как по обе стороны от ее лица приземлились руки, перекрывая ей все пути к отступлению, а в лицо впился въедливый лиловый взгляд, — …с-сказать…       — Интересно, что трудно тебе дышать из-за меня, а не из-за чертовых сигарет, — его тон был спокоен, даже насмешлив, но глаза блестели недобрым огнем. Муза сглотнула ком химикатов в горле. — И не из-за общения с этим ублюдком Джастином, который за два года успел перетрахать половину вашей Алфеи.       В груди что-то неприятно кольнуло — это скорее было ее любимое «это было ожидаемо» — но Муза все равно вздернула подбородок, гордо взглянув на парня, будто бросая ему вызов и смотря прямо ему в глаза.       — Что ж, возможно, но не удивительно. И знаешь, не тебе рассуждать о том, кто кого трахал, — выплюнула она ему в лицо. Челюсть Ривена сжалась, Муза хмыкнула. — Какое тебе вообще дело, курю я или нет? Кто ты такой, чтобы отчитывать меня?       Несколько долгих мгновений сердце Музы упивалась злорадством и сладким чувством хотя бы частичного отмщения — но вдруг оно забилось, как птица в клетке, а пальцы рук заколотила мелкая дрожь, когда Ривен склонился ближе к ее лицу, выдыхая едко и смертельно ей прямо в губы — чтобы наверняка убить, и выдавая четко, явно чтобы она уловила:       — Я тот, кто отравил тебя еще на первом курсе, — его дыхание обожгло ухо, — тот, кто заставляет тебя тушеваться, стоит только ему объявиться. Тот, кто лишает тебя дыхания и держит твое маленькое пропитанное ядом сердечко в своем кулаке, — Муза судорожно вдохнула воздух, едва удерживаясь, чтобы не закрыть глаза от сладкой пытки: он мазнул носом по ее шее, после оставляя влажный поцелуй у основания, а затем вызвал ее невольный вскрик, прикусив кожу зубами и после почти остервенело втягивая ее в себя, оставляя красноречивый и болезненный след.       Поднял сверкающие лиловыми искрами глаза — и яростно припал к ее губам, кусая до крови и впуская предельную дозу своего яда в хрупкий фейский организм. У Музы не было сил сопротивляться — она слишком долго об этом мечтала. Потому ее рука мигом переместилась ему на затылок, зарываясь в непослушные волосы и побольнее оттягивая, отыгрываясь, а рот приоткрылся, впуская его язык, собственнически исследующий ее рот, провоцирующий ее на реакцию, будоражащий, распутный и чертовски ядовитый. Муза поняла, что дороги назад нет: внизу живота потянуло, мужская рука проникла в карман ее любимых джинсов и с явным наслаждением сжала ее ягодицу, и Ривен продолжил все настойчивее истязать ее губы, пропитывая ее токсинами напрочь, с конца волоска до кончиков пальцев на ногах, буквально купая ее в своем яде. Полностью поглощенный им же самим воздух из легких заставил Ривена оторваться от нее, давая ей жадно глотнуть кислорода и позволяя ему вновь застать ее врасплох, оставив еще пару меток на ее шее. Сомневаться в том, что они будут едва ли не светиться в темноте, не приходилось — так по-хозяйски и злобно они были сделаны.       Муза откинула голову на стену, позволяя ужасно смущающему звуку сорваться с губ, когда он, вдохнув ее запах за ухом, прикусил и пососал мочку, аккуратно отстраняясь.       — К-какой же т-ты ублюдок… — прохрипела Муза, чувствуя, как мужские пальцы сжались у нее на щеках, заставляя вновь поймать его требовательный взгляд. — Ненавижу тебя всей душой… Тебе ведь плевать на меня… Тебе всегда было насрать… так зачем все это? — Муза готова была разреветься здесь и сейчас. Музе все слишком непонятно, ее сердце вот-вот разорвется от боли, а тело — от дрожи, вызванной передозом им. А еще от столь яркого чувства ненависти к себе за то, что она — боги, помогите ей — так сильно его хотела сейчас, так позорно и так сильно наслаждалась его губами и руками на своих щеках…       Черт, она отвратительна сама себе — за то, что вот-вот готова была простить ему все ее долгоиграющие и вытрахавшие ей весь мозг страдания. Гори в аду, Ривен. И ты вместе с ним, сволочь-любовь.       — Затем, что я сам чуть не сдох, пока пытался вытравить тебя из своего естества. Ты такая токсичная, если честно, что я все понять не мог — мне херово оттого, что тебя слишком много, или оттого, что тебя катастрофически мало во мне. А сегодня, увидев тебя с этим мудаком и поняв, что ты травишься кем-то и чем-то, — сделал он акцент, приподнимая бровь, пока у Музы дрожали губы, — кроме меня, я наконец определился. Я хочу тебя. Всю тебя. Тебя и твой яд, — каждое новое слово он сопровождал смазанным поцелуем то в скулу, то в подбородок, то в висок. И Муза вздрагивала от каждого слова, от каждого прикосновения. — К тому же, я так понял, вылечиться нам с тобой уже не суждено. Остается теперь поддерживать концентрацию взаимного токсина, и будем жить припеваючи. Если, конечно, глотки друг другу раньше времени не перегрызем.       Муза смотрела неверяще. Такого не бывает, такого не должно быть. Ривен — ублюдок и лжец, тот самый, что испортил ей всю жизнь, не стоит об этом забывать. Хотя о таком вряд ли забыть возможно. Но вот простить… кто знает?       В конце концов, они оба страдали от жуткой ядовитости того, кто схватил в охапку их сердце. Вряд ли кто-то может их выдержать, они ведь те еще токсичные идиоты. Тогда надо ли обратно отвоевывать возможность дышать во всю силу легких?       Пока Муза боролась с противоречивыми чувствами, Ривен успел снова поймать ее губы, впитывая и пробуя ее, отвлекая от тяжелых дум и опустошая голову. Ой, да и черт с ним, решила Муза. Если что — всегда успеет его звуковой волной в коматоз шибануть.       — Отвратительный вкус, — поморщившись, оторвался парень. Муза выгнула бровь. — С сегодняшнего дня ты не куришь.       — Да что ты? — фыркнула она. — Мне сказать, куда тебе следует пойти со своими императивами?       — О, я бы послушал. Только давай сменим обстановку. А то вопрос больно деликатный, и касается скорее тебя, чем меня, — он снова сжал ее задницу, усмехнувшись, и Муза увидела в его лиловых глазах красноречивую и до жути хмельную поволоку. Жар, опаливший щеки, закрутившийся покруче узел внизу живота и глупые ядовито-лиловые бабочки, натыкающиеся на заслон из ребер, единственно мешающий им влететь в грудную клетку и устроить там погром, вызвали-таки на губах Музы неловкую и чертовски глупую улыбку. Почему-то яд Ривена уже не сжигал кислотным туманом легкие. Или она, сама того не заметив, просто привыкла. Да и, в общем-то, неважно это сейчас.       Важно лишь то, что он вновь вцепился в ее руку мертвой хваткой, на этот раз переплетая пальцы крепко-крепко, смерил ее жарким взглядом, прерывисто выдохнул и повел, как она догадалась, по направлению к его пустующей как раз вовремя комнате. И Муза могла поклясться, что слышала, как выплясывали их сердца в едином безумном ритме, облитые первосортными химикатами и пропитанные, клетка за клеткой, их личными токсинами. Они взаимно переполнились этой едкой дрянью.       И ей, несмотря на это, безумно хотелось еще.