Часть 1

            «Женщина!»       «У Призрака Оперы появилась женщина!»       Так трубила великолепная Гранд Опера де Пари, что западным фасадом смотрела на улицу Скриба, приводя в волнение и неописуемый восторг всех её обитателей. Визитёру, случайно попавшему во дворец музыкального искусства между репетициями, могло показаться, что детище Шарля Гарнье, до этого напоминающее гигантских размеров улей, обжитый знакомыми с нотной грамотой дикими пчёлами, теперь превратилось в нестройный хор, представленный вчерашними выпускниками окружных консерваторий. Все, от утомлённой ролью примы Карлотты до последней поломойки, в один голос утверждали: у Призрака появилась женщина.       Первой песню затянула мадам Жири. После сезонной премьеры «Кармен» билетерша обнаружила в ложе №5 чаевые в двукратном размере и записку, составленную красными чернилами. Содержание записки призывало мадам Жири воспользоваться средствами на собственное усмотрение и сообщало, что вид мадам как нельзя полно соответствовал всей торжественности сегодняшнего мероприятия.       Находка вызвала настоящий резонанс в мозгу доверчивой билетерши.       Раздуваясь от гордости, мадам Жири ничего не сказала о вознаграждении, зато похвасталась комплиментом Призрака перед женской половиной обслуживающего персонала. Девушки вскорости отреклись от назойливого кудахтанья, решив, что такой непревзойденной личности, как мамаша Жири, ничего не стоило придумать историю и похлеще.       Когда серия подарков повторилась на следующий день, и ещё, и ещё раз, и так добралась до конца месяца, служители обратили на мамашу внимание и потребовали подробный отчёт о происходящих в ложе событиях. Не без желчности, но подкупленная всеобщим интересом к её скромной личности, мадам Жири после некоторого сопротивления рассказала, каким довольным казался ей Призрак в последнее время. Мамаша высказала предположение, что Призрак, должно быть, за многие годы уединения соскучился по живому теплу — что было, по мнению билетерши, вполне естественно — и вот наконец встретил ту, что не побоялась одарить его жуткую натуру участием и лаской.       Утвердив идею мамаши Жири на негласном общественном совете, артисты и рабочие стали вспоминать, какие изменения коснулись оперного театра за указанный билетершей временной промежуток. Всеобщими усилиями было выявлено следующее:       — прекратились явления Призрака в коридорах, ведущих в гримерную кордебалета;       — уменьшилось число несчастных случаев среди имевших какое-либо отношение к подвалам;       — Карлотта больше не получала писем с угрозами известного авторства; на утвержденные роли не оспаривались и другие, не менее известные широкой публике, личности;       — работники сцены получали обратно исчезнувшие самым непостижимым образом инструменты;       — смотрители люков жаловались друг другу, что музыка, исходившая из-под брусчатого пола и продолжающая подниматься к верхним этажам Гранд-Оперы вдоль стен, теперь звучала громче и чаще; обладатели самого острого слуха добавляли от себя, что порой за властным могучим тенором следовало хрупкое лирическое сопрано, обладателем которого могло быть только существо прекрасной наружности;       — месье Паскаль Гальяно, владелец небезызвестной «Des Gouttes de Rosée», где восемь лучших парижских флористов собирали и выставляли на продажу самые свежие и пышные букеты Шоссе-д’Антена, был обрадован весьма щедрым подарком от человека, пожелавшего остаться неизвестным. Подарок заключался в красной и белой розах, перевязанных в отдельности темной шелковой лентой. От испытанного им потрясения Гальяно не мог говорить несколько суток. Розы выглядели настолько благородными и источали столь тонкий, дивный аромат, что все другие сорта цветов начали выглядеть в глазах продавца гнусной пошлостью. Разновидность называлась «Малышка Лотта» и имела все основания носить такое имя. Маленькая, аккуратная головка, созданная эфемерными воздушными лепестками, каждый из которых был размером не больше детского ноготка. Ещё зелёные мягкие шипы, крепкий ровный стебель, нежные молодые листья с краями, изрезанными крохотным зубчиком. На такие утонченные растения против воли заглядывался даже сторонний обыватель, далекий от мира теплиц и семян;       — на следующее утро после собрания в конюшни Оперы был возвращён Цезарь.       А те немногие, кто по какой-то причине успели воочию столкнуться с Призраком, могли заметить, что бесплотная фигура в балахоне приобрела более явные черты. Фрак с раздвоенными фалдами, раньше мешком висевший на чём-то, отдалённо напоминавшем туловище, сменился простым, но совершенно безупречно сидевшим антрацитовым костюмом. Блестящая чёрная ткань подчеркнула неестественную худобу привидения, очертила его узкие прямые плечи и длинные костлявые ноги. Словом, даже слепой мог заметить изменения, коснувшиеся жизни самого загадочного существа Оперы…. ***      Так говорила Кристина, кутаясь в шаль и устраиваясь на кровати, застланной чистым шелком. На губах девушки играла легкая улыбка, а в голосе слышалось одобрение. Хористка побарабанила по постели пальцами и лукаво посмотрела на Эрика.       — Мой Ангел музыки, о Вас говорят, не умолкая, — Кристина не выдержала и широко улыбнулась.       Эрик хмыкнул. Мужчина торжественно завершил игру, поднялся с банкетки и сделал несколько шагов в направлении спальни. Остановившись посреди жилища, он несколько растерянно посмотрел на женское тело, невольно замершее в ожидании, затем подошел ближе и оперся о борт кровати руками.       — Надо признаться, Кристина, появление столь волшебного сияющего света в этой черной пещере, обители мучений и мрака, заставляет меня на правах хозяина усомниться в действительности тех трогательных отблесков, что очертили контуры Прекрасного на грубых, невежественно вытесанных стенах. И правда ли горючее заставило факелы так чудовищно жарко сиять, а волны озера полыхают золотыми искрами в подтверждение законам оптики? Не может ли увиденное оказаться игрой впавшего в беспамятство разума? Впрочем, даже тогда попытка объяснить Ваше присутствие здесь не была бы логически завершенной, поскольку ни один аргумент мира не в состоянии объяснить Ваш поступок, о, странная Мадемуазель, — задумчиво пробормотал Эрик, изучая имевшиеся на шали кружева.       Кристина, прикрыв веки, молча слушала размышления Призрака, наслаждаясь его бархатным тембром. Голос, сухой, уставший и разбитый, вкрадчиво шептал на грани слышимого, и слова его смешивались с плеском прибрежных волн. Когда девушка открыла глаза, Ангел музыки смотрел прямо ей в лицо.       Кристина Даэ приходила с докладом в обитель Призрака каждый четверг. Каждый четверг, ровно в девять вечера, девушка облачалась в теплую одежду, спускалась в подземелья и, попав на островок, требовала Эрика до краев наполнить громадный чайник. Как только на резной деревянный столик в компании глубокой чашки опускался требуемый предмет, Кристина проходила в спальню — так она пыталась отучить Призрака от необходимости думать, что спать в гробу правильно —, и начинала свой подробный рассказ. Хористка не скупилась на детальные описания, передавала впечатления с большим чувством и волнением, в то время как Эрик сидел за пианино и экспромтом наигрывал легкую мелодию в качестве аккомпанемента прекрасному голосу Кристины. Ему не было нужды звать её к себе в дом. Эрик продолжал следить за жизнью Гранд-Оперы и прекрасно знал обо всём, что происходило в её многочисленных комнатах. Однако, раз пригубив снадобья из легкой, ясной и не омраченной стенаниями жизни, Эрик не мог отказать себе в удовольствии вкусить его снова. И снова. Так повторялось из раза в раз, пока наконец не превратилось в своеобразную привычку: оба ждали вечера четверга и оба с предвкушением мечтали, когда наконец Кристина начнет шутить про пение Карлотты, а Эрик в полумраке свечей сядет перед инструментом и к ночи создаст музыкальный этюд.       Не отрываясь от глаз Кристины, Эрик выпрямился и медленно обошел кровать. Мужчина присел на свободную половину и, приблизившись к девушке, приподнял её подбородок большим пальцем. Эрик ласково коснулся щеки, уголка губ Кристины, отчего хористка улыбнулась. Пушистые ресницы Кристины дрогнули. Приобняв Призрака за шею, девушка мягко коснулась его губ.       — Ах, нет, теперь я вижу: Вы вполне реальны, — промурлыкал Эрик, признавая торжество любви и сдаваясь её нежным ласкам.