Часть 1

Сны — вот и всё, что теперь осталось. Сны о самых первых и самых тяжёлых временах, которые и вспоминать-то не хочется, а вот поди ж ты — всё равно вспоминается. О тех днях, когда они — одинаково растерянные и взбешённые — пытались избавиться друг от друга. Сны о нелёгких первых шагах навстречу, когда они учились понимать друг друга. Учились принимать. Когда в какой-то момент вдруг расхотелось орать «заткнись!» в ответ на резкие слова. Когда за этими словами, за внешней жёсткостью и эгоизмом вдруг удалось разглядеть — как грёбаное откровение, как горячий поток живой крови из-под содранной со старой раны коросты! — участие. Небезразличие. «Спасибо. Что помогаешь». «Да брось, ты ведь сделаешь для меня то же самое». Сны о промозглой ночи над безымянной могилой — даже сраный холод у них один на двоих. «А если бы это действительно была моя могила, что бы ты написала?» «Да есть одна идея. Охренительно символичная, учитывая, что нас обоих выбросили подыхать на свалку!» Она смеётся. Свет фонарика выхватывает из темноты её предплечье и татуировку, которую он некогда сделал, чтобы позлить её. «Джонни + Ви» в шутовском сердечке, пронзённом стрелой. Татуировку, которую она отчего-то не стала сводить. «Ты — самый близкий человек, который был у меня за всю мою жизнь». Звучит только один голос, но их губы движутся одновременно. Очередной побочный эффект от слияния разумов? Кто знает. Ещё бывают сны о болезненных уколах иррациональной ревности, когда в их общий мир — в воспоминаниях или наяву — бесцеремонно врываются чужие прикосновения. Или счастливые — даже без привкуса горечи, надо же! — сны о том, как это становится абсолютно неважным после единственного случайного — не случайного! — касания, когда без приступов и без таблеток вдруг на мгновение получилось разделить контроль на двоих, совершенно точно зная, чувствуя: это не её руки сцепились в замок, это их пальцы переплетаются вместе. «Заиметь в башке мудацкий конструкт самого мудацкого на свете террориста, который вдобавок ко всему выжигает мне мозги, да ещё и влюбиться в него — так свезти могло только мне!» Какая разница, что это никогда не звучало вслух — он ведь всё равно слышит. Есть сны о том самом последнем их разговоре на крыше. «Я всё сделаю правильно…» — …ради тебя, РАДИ ТЕБЯ! — криком, рвущим перепонки. Безмолвным криком, вновь не прозвучавшим вслух. «Ты веришь мне?» Но самые реалистичные и самые кошмарные сны снятся о грёбаном цифровом мире. «Какого хера?!» Они произносят это почти одновременно, когда узнают, что в этой безумной гонке со смертью они всё-таки проиграли. По крайней мере — один из них. Самые реалистичные и самые кошмарные сны снятся о ненастоящем мире, в котором, оказывается, можно было почувствовать настоящую боль. «Сукин ты выродок, ты оглох что ли?! Ты же слышал — я всё равно сдохну! Куда ты, мать твою, собрался? Куда?!» Можно было почувствовать ярость. «Я же говорила: я закрою тебя от пули, если потребуется. Ну и вот же, блять, закрываю! Какого хера ты снова не доволен?! Какого хера снова хочешь всё испортить?!» Почувствовать отчаянье. «Ты что, так нихера и не понимаешь?! Там на крыше я не пустила пулю себе в башку, только потому что ты был со мной! А теперь…» И отчаянный, болезненный поцелуй можно было почувствовать тоже. «Ты только живи. Большего мне не нужно». «Ты только живи…» «Живи…» «Живи!!!» Ненастоящие прикосновения в ненастоящем мире. Но других у них не было. И никогда больше не будет. «Ты только помни обо мне, ладно?» Ухмылка сквозь боль, пальцы, касающиеся предплечья: «Джонни + Ви» в шутовском сердечке, пронзённом стрелой. «Кое-кто позаботился о том, чтобы забыть стало невозможно». А потом голос в голове замолкает навсегда. Сны — вот и всё, что теперь осталось. «Ты — самый близкий человек, который был у меня за всю мою жизнь», — говорит Джонни Сильверхенд. В зеркальном отражении их губы вновь движутся одновременно.