по старой дружбе

      В пекарне Дюпен-Чен всегда пахнет по-особенному: выпечкой, сделанной с любовью, теплом нежных рук, смехом, вмешанном в задушевные разговоры и наставления. Кот не первый раз приходит в это особенное место, в котором живёт Маринетт, с определённых пор особенная для него. Потому что лишь её комната, в которую он приходит каждый раз, едва почувствовав себя одиноким, согревает заледеневшую душу.       Холоднее всего в преддверии Рождества, когда Кот наведывается к Маринетт ежедневно, но девушка настолько занята, что даже не замечает приходящего. Он осматривает спальню, по-девчачьи розовую и уютную, обвешенную плакатами его альтер-эго и отчего-то холодную. Тоскливо вглядывается в огни города, заснеженного и тоже холодного. Садится на кровать, устеленную покрывалом в горошек, не замечая хозяйки комнаты, вошедшей с подносом имбирного печенья, и не слыша её голоса, напевающего новогоднюю песню из какой-то рекламы.       Она вздрагивает, завидев незваного гостя на собственной постели. Различив в тёмной фигуре знакомого кота, с облегчением выдыхает, однако через секунду возмущённо говорит:       — Нуар, убери лапы с моей кровати.       — А, Маринетт, ты здесь? Извини, не заметил тебя.       Привыкнувшая к меланхоличности героя, с недавнего времени ему присущей, Дюпен-Чен тихо закатывает глаза и медленно, по слогам произносит:       — Котик, милый, я говорю: убери ноги в грязных ботинках с моего чистого покрывала, — выделяет интонацией характеристику обуви и ткани.       Кот дёргается, точно вынырнув из оцепенения или долгого сна.       — Прости, — смотрит прямо, в упор, но будто застенчиво, смущённо, с долей сожаления, и Маринетт не может противостоять этому взгляду.       На улице раздаются пронзительные крики перепуганных жителей. Видимо, очередная акуманизация. И чего Бражнику дома не сидится?       Кот бесшумно покидает обитель тайной героини, которая через три минуты спешит за ним. ***       — Отдавайте свои талисманы! — сегодня акуманизированный, в сравнении с прочими, чересчур ответственно отнёсся к получению камней. От того ли, что в гражданской жизни занимался раскопками, и камни представляли для него особую ценность?       — Мы это уже раз сто слышали. В этом ты не оригинален, увалень, — пока тупые шутки Кота отвлекали злодея, Баг судорожно продумывала план, подключив чудесный шанс.       — Моё имя Камнепад!       — Скорее кличка, но как пожелаешь, — язвительно подмечает Нуар, увернувшись от летящего камня.       Взбешённый нахальным героем, злодей направляет серый луч на Леди Баг, решив обезвредить единственное препятствие в отношении сохранения чёрной бабочки. Да, на этот раз Бражнику досталась смышлёная марионетка.       Нуар вовремя прикрывает напарницу. На его лице застывает непередаваемое выражение ярости и тревоги.       — Ну всё, камешек, ты доигрался! ***       Рой божьих коровок проходится по Парижу, обращая его в первоначальный вид и расколдовывая людей.       — Котик, я так волновалась! — Леди бросается на растерянного Кота, сжимая в объятиях, поглаживая лопатки в латексе и рвано дыша в шею. — Я, — запинается, продолжая значительно сдержаннее: — рада, что ты в порядке.       Нуар, когда она всё же отстраняется, только рассеянно озирается по сторонам, тушуется, слегка покраснев. Леди Баг, успевшая изрядно попереживать, остаётся, игнорируя периодически возникающий порыв снова обнять напарника и стоять до посинения пальцев под костюмом, который слабо защищает от холода. Его вымученная улыбка согревает гораздо лучше.       Простояли они немного, как ей казалось. Откуда-то доносился равномерный бой часов.       — Одиннадцать, — посчитав удары, прошептал Кот.       — Мне пора, — Леди запоздало вспомнила, что должна праздновать с семьёй, и натянула леску, напоследок обернувшись на то место, где оставила Кота. Его там не было. ***       Приземлившись на припорошённом снегом балкончике, Маринетт кстати спохватилась: в комнате свет выключить не забыла, но почему-то он горел. Оказывается, внимательность к деталям может сохранить тайну личности. Пригнулась, сверкнула красная вспышка, после чего Дюпен-Чен спокойно вошла с помощью люка.       На её кровати вновь разместился национальный герой Парижа, кумир миллионов и, с его же слов, пример для подражания.       — Что ты делаешь, Кот? — сложила руки под грудью, выжидающе созерцая преинтереснейшую картину.       — Эм, сижу тут, тебя жду.       — Правда? А почему у тебя в руках мой бюстгалтер?       — Где? — искренне возмутился герой, сунув вещицу под подушку.       Маринетт плюхнулась рядом с Котом.       — Если у тебя проблемы на личном, я могу помочь, — с каждым её словом глаза Нуара лезли на лоб всё больше и больше, — по старой дружбе, так сказать.       — По дружбе, говоришь, — в задумчивости протягивает Кот, явно опасаясь не то что шелохнуться, а даже сморозить лишнего.       — Да. Дам дружеский совет, — пояснила Маринетт, и у Кота на душе полегчало. Однако сразу же защемило сердце.       — Так мы друзья...       — Конечно. А ты сомневался?       — Нет, просто... — замолк на мгновение, обдумывая дальнейший вопрос, невольно им заданный: — Скажи, зачем тебе мой постер в полный рост?       Давно заученные изгибы кушетки внезапно приковали взор Маринетт.       — Ну, ты национальный герой, парижская знаменитость...       — То же самое я слышал от тебя про Адриана Агреста, — Маринетт впилась ноготками в ладони, нервно закусив губу. — Как... как ты относишься ко мне?       Думать об этом Коту было страшно, но спросить — ещё страшнее.       — Я... я не знаю, Кот. Ты мне очень дорог, но...       — Но нас разделяет тайна личности, да? Миледи также говорит. В этом вы с ней похожи: говорите, что дорожите, а быть честными не можете...       — Ты мне нравишься, — так легко признаётся в этом, словно необдуманно, случайно. Сколько раз ни размышляла над этой темой, постоянно страшилась истины, реальных ответов. Потому не сразу осмыслила свой монолог: — Не знаю, когда это началось, но в один день я проснулась и поняла это. Адриан, — увлечённая самокопанием, Дюпен-Чен не обратила внимания на неосторожно выданный секрет, зато Нуар обратил, — моя первая любовь, очень важен мне. А я — ему. Как друг. Мы всегда были друзьями. Больно, конечно, но со всеми планами Альи я не замечала этого. А ты оказывался рядом, когда я всё-таки поддавалась боли. Как сегодня. Ты не был источником боли, нет. Ты был тем, кто вытаскивал меня из отчаяния. Ты и есть сейчас. Вот, кто ты для меня: близкий человек, с которым мне хорошо. Я не могу тебя ни с кем сравнить, не могу привести в пример кого-то, хоть столь же значимого для меня: ни родители, ни лучшая подруга, ни друзья или знакомые — никто не вызывает во мне эти эмоции. Радость от твоего присутствия. Тоску от твоего ухода. Тепло от слов поддержки. Холод и раскаяние после глупых фраз, твоих и моих. Я не хочу терять нынешних нас. На самом деле я боюсь признаться в истинных чувствах даже самой себе.       В голове Кота, на удивление, быстро складывается витраж из цветных стёкол его чувств, и он хмыкает:       — Однако ты призналась.       — Да, и от этого легче, — улыбается на выдохе, сияет синими, как ночь, глазами: — А что ты, Кот? Что ты чувствуешь?       — Разве тут нужны слова, лилла каттен?       — Лилла каттен?       — Не бери в голову, — встряхивает блондинистыми волосами, наверняка шёлковыми. Маринетт хочется коснуться их, дотянуться до него. — Просто был в Швеции с некоторыми делами.       — И что же эти слова значат? — с неподдельным интересом вопрошает она.       — Маленький котёнок. На шведском, естественно.       — Ты, я погляжу, полиглот.       — Да, я великолепен во всём, — по-нуаровски, по-привычному ухмыляется. И эта ухмылка такая родная.       — Что ж, Котёнок, а так ли ты великолепен в этом?       Не успел Кот спросить: «В чём?» — как на него, подобно изголодавшейся по приключениям авантюристке, набросилась Маринетт, цепляясь пальцами за ворот костюма. Они скользнули к подбородку, и особо острый ноготь стал медленно расцарапывать кожу Нуара, опешившего от напора. Затем последовал озорной блеск в кошачьих зрачках:       — Давно хотел это сделать.       Губы Кота примкнули к губам Маринетт. В этот поцелуй он вложил все свои чувства: переживания, страхи и сомнения, желания и надежду. Маринетт ощущала это фибрами тела, жаждущего прижиматься ближе, обнимать крепче, целовать глубже.       И никакие слова не нужны.