Бог Безумия

      В пантеоне Тануты много Богов: Бог-Отец, властитель солнца — Рамон на его вершине. Прожорливая Амути, мстительница, Богиня правосудия и возмездия. Могучий сын Рамона — Бог войны Тетхи. Жена Рамона — Богиня плодородия и материнства Лади. Её сестра — Альма, покровительствующая немощным и жалким. Да, в пантеоне множество Богов, к которым от нищих до царей обращаются по разным каждодневным мелочам. Взять хоть Бога Фахти отвечающего за гигиену и туалетные убранства. Всякий, кто глубоко верует в Богов, перед справлением нужды, читает коротенькую молитву: «Спаси и убереги, о Великий Фахти! От кинжала в спину, от змеи хитрой. Пока не выйдет всё — защити, о Великодушный Фахти, раба своего такого-то». Особенно забавно лицезреть подобное, когда орк при этом нетерпеливо пританцовывает, пытаясь расстегнуть пояс. Однако, несмотря на то, что Фахти — Бог туалетных нужд, а Рамон — так и подавно Бог всех Богов, по количеству обращений в день всех обошла Нетида — Богиня прорицания и удовольствий. Это видно невооружённым глазом даже если просто взглянуть на мраморный район верхнего Неффота, ибо самый богато украшенный храм — Храм Нетиды, а самая зажиточная из всех жриц и жрецов — госпожа Хепри, говорящая с Богами. Она и её аколиты каждый день проводят в нескончаемых трансах, медитируя, и постигая непонятные знаки, посылаемые им Нетидой. За нескромную плату жрец Нетиды может составить подробный гороскоп, заглянуть в будущее, или прочитать душу любого смертного как на ладони. За это их репутация среди простого люда возросла до небес. И их принято считать всезнающими, всеведущими мудрецами. «Раз сам Фараон прислушивается к Хепри, то кто я такой, чтоб не прислушиваться?» А за выдачу себя за одного из жрецов Нетиды, кара всегда одна — казнь через съедение заживо плотоядными крысами. Мол, если сам дуришь людей, обманом выуживая золото, то и кончишь соизмеримо греху. «Крысе крысиная смерть!»       За пару дней до Великой Охоты, Фараон Сети Третий резко проснулся утром от посетившего его кошмара. Ему приснилось, что он голый лежал на даясе и не мог пошевелиться. Вокруг сплошь туман и пустота, но жара стояла такая, что Фараон весь взмок. И вдруг, изо клубов плотного тумана вышла чернильная как ночь тень. По силуэту похожая на его давно почившую наложницу. Шагала тихо, украдкой, однако изнутри неё гулко раздавались громкие очереди барабанных ударов. И чем быстрее они раздавались, тем ближе тень становилась. Пританцовывая, словно играя, насмехаясь. А потом… потом тень села на Фараона, и стала топать! Давить, ударять кулаками в такт оглушительным барабанам!       Фараон Сети Третий, Свет Солнца и Жизнь Земли, едва проснувшись, ощутил учащённое сердцебиение. Рядом лежали ослепительной красоты юные девушки на шелковых простынях, в окне ещё сумерки, но невзирая на спокойную тишину, Царь Тануты впервые за долгое время почувствовал сковывающий страх. И моментально послал за прорицательницей.       Жрица Хепри прибыла ровно через двадцать минут в залу совета. Поклонилась ему молча, хотя у обоих на душе трепыхалась ноющая тревога. Фараон отозвал всех из залы, и когда они остались наедине — рассказал в подробностях свой кошмар.       — Дурной знак перед Великой Охотой. Значит ли он, что мне надобно отменить торжество? Но, что тогда скажет знать и иностранные послы? Не сочтут ли они это за слабость? — торопливо задавался он вопросами. Жрица же, со спокойным лицом, поспешила ответить:       — То могут быть проказы инуианских теней, без гадания я точный ответ, увы, дать не сумею.       — Так гадай! За этим я тебя и позвал!       — Хорошо, Ваше Божественное Величество, — поклонившись ещё раз, сказала Хепри.       Она приблизилась к сакральному алтарю, выстроенном в советной зале специально для неё, села на колени, и достав из поясной сумки цветок лотоса — возложила на даяс. Далее, Хепри зажгла благовонии, испила из фляги с корквусным вином и принялась медитировать, бормоча молитвы. Голос её звонкий и монотонный вплетался в ауру таинственности, в резкий запах ладана. Глаза под закрытыми веками быстро шевелились, словно жрица видела красочный сон. Цветок на даясе усох, почернел, после чего рассыпался прахом. И откуда ни возьмись дунул сквозняк, унося с собой этот пепел. Хепри откинулась назад, открыла веки, а там — бледные белки закатанных дрожащих глаз. Со рта стекала слюна, её колотило! Фараон присел рядышком, навострил уши, всё силясь понять её тихий рокочущий бред:       — Ветра южные, ветра сильные… на день за зеркалом… сметут пески Кхенёт! Отрубят голову и предвеснику и наезднику! И содрогнутся и верхний, и нижний Неффот, и потонут они в огне! Растоптанные…       Едва последнее слово сорвалось с губ жрицы, та опала в бессилии. Фараон мгновенно призвал слуг, дабы те отпоили Хепри и привели в чувства. Так до полудня сидели они в этой зале, без еды и разговоров. Только переглядывались тревожно. Наконец Фараон собрал волю в кулак, встал с места, и заявил:       — Это всё мхеты, да? "Южный ветер" в твоём предсказании. Они всё никак не угомонятся!       — Ваше Божественное Величество, в трансе я увидела, что они нападут с закатом локтя Зеркала. Почти через три месяца!       — Я должен спешить! — решительно сказал Фараон. — После торжества созову совет, и мы разработаем план, как ударить по ним прежде, чем мхеты сойдут на берега Тануты!

***

      Рубиновые крокодилы являются отнюдь не домашними питомцами. Среда их обитания полна опасностей и испытаний, словно сама природа каждый миг пытается их изничтожить, осознав свою роковую ошибку. В размахе пасть крокодила может достигать целого метра, а когда защёлкивается, пиши пропало. Одним махом острые зубья рвут плоть, ломают кости, отрывают конечности. Бурая кожа толста, стрелой не пробить. На суше неповоротливы, зато в воде ловкости крокодилам не занимать. Их обиталище — ядовитые ямы, так орки называют подводные пещеры и схроны на восточной стороне нижнего рукава Неффота. Одно время контрабандисты хранили там запрещённые партии корквуса, пока жречество пантеона не дало разрешительный эдикт на его использование в ритуальных целях. К тому времени рубиновые крокродилы уже заполонили схроны, и бандиты алого цветка навсегда потеряли к нему доступ. По рассказам выживших, там хранились тысячи склянок тройной концентрации настоя. После «Великой тряски» в пятом году правления Фараона Хамри — отца Сети, от землетрясений склянок разбилось несчётное количество, смешавшись с подземными озёрами, где обитали крокодилы. Яд сонного зелья мог убить их, но вместо этого за годы обитания в этом опаснейшем месте крокодилы адаптировались и эволюционировали. Всякий, кто смел сунуться в ядовитые ямы сразу же засыпал беспробудным сном, а крокодилы поедали его тело.       Старший брат Имхэя — Амун, рассекал волны на своей ладье в окружении бритоголовых рабов. Облачённый в ритуальные охотничьи регалии принца, он стоял над пенными гребнями занеся в руке наточенный гарпун. Зоркие фиалковые глаза высматривали в воде ребристые спины рубиновых крокодилов. В лицо пахнуло резкой вонью речных водорослей, солнце уже заходило, проливая на поверхность Неффота алые краски. Тишину прерывали торопливые крики соперников. Например, господин Персиваль — посол Домении, так старался поймать и убить хотя бы одного из рубиновых кородилов, что тем самым только лишь распугал всю живность вокруг себя. Он послал своего тритонского лакея поплавать, рассчитывая, что его способность дышать под водой даст ему в охоте преимущество. Однако знающие толк в Великой охоте орки качали головами, молча выражая своё неодобрение.       Старший из сыновей Фараона Фахитшу, также известный как тот, кто родился под счастливой звездой наездницы, уже наловил целых пять туш, и уже возвращался на своей ладье в царскую галеру. Амун поймал только две, и отставать не желал. В прошлом году он завоевал первенство, и в этом отдавать титул никому из этих вероломных, надутых братьев не желал! Только он об этом подумал, как вдруг фиалковые глаза Амуна приметили проплывающую мимо на дикой скорости ладью Имхэя. Младший брат стоял на корме и провожал Амуна холодным взглядом. Его лодочка направлялась прямо в логово ядовитых ям.       «О чём только думает этот кусок верблюжьего навоза?» — подумал Амун. — Хочешь победу, да? Думаешь у меня духу не хватит сунуться в ядовитые ямы? Ну мы это ещё посмотрим! Вперёд, Каринф! Хлестай этих тунеядцев на износ!       Меджаи с хлыстом в руке кивнул Амуну, после чего принялся неистово орать на бритоголовых рабов, что гребут вёслами. Ладья вскоре набрала ход, и устремилась прямиком в чернильную глубь ядовитых пещер. Все надели холщовые платки и старались лишний раз не дышать.       Как только ладья скользнула сквозь заросли тростника и рогоза по опасным водам с каменистым дном, рабам пришлось изрядно постараться, дабы не напороться на торчащие острые рифы. Поднялся алый морок, воздух стал горько-сладким… терпким. В глазах защипало, а если вдохнуть, то в горле першило. Амун огляделся, ища ладью своего младшего брата, но встречал лишь голые своды пещер. Ни обломков, ни костей, ни крокодилов.       — Господин, больше нельзя здесь оставаться, — предупредил его меджаи. — Миазмы корквуса вскоре усыпят нас, и тогда мы станем кормом для рубиновых крокодилов!       — Молчать! — рявкнул Амун. — Здесь я раздаю приказы! Видишь проход в галерею? Наверняка Имхэй прячется там! А на его борту мы найдём кучу туш! Возьмём трофеи, и тогда быстро уплывём отсюда!       Каринф сложил руки крестом и смиренно поклонился. Хотя в голове туман наворачивал круги и глаза слипались. Он приказал рабам грести в тонкий проход.       За ним они обнаружили ещё одну пещеру, где у стен на возвышениях сгрудились кладки яиц, а в центре сторожили их матери — свирепые самки рубиновых крокодилов. Животный рык раздался эхом по пещере, меджаи вытащил гарпун, готовясь атаковать, но запнулся и чуть не свалился за борт.       — Назад! Отступаем! — приказал Амун. — Гребите обратно! Гребите! — истошно кричал он бритоголовым рабам. Те никак не реагировали, пришлось спуститься с кормы. Только он ударил одного, как заметил, что все они уже крепко спят. В голову вдарила свинцовая усталость, ноги подкашивались. Принц обернулся в сторону тонкого прохода, взял в руки весло и самолично толкал ладью к выходу из этого гибельного места. Однако проход собой загородила другая ладья. Ладья брата. Имхэй стоял у фальшборта с окаменелым лицом. В чёрных омутах его глаз плясали гневливые тени, торжествующие о свершённом возмездии.       — Брат… Брат… помоги… — отчаянно хрипел Амун, хватаясь из последних сил за снасти, дабы удержаться на ногах и не заснуть. — Как? Как тебе удаётся?       — Вытяжка из почек рубиновых корокодилов — это отличный антидот для преодоления корвусного морока, Амун. Ты бы знал это, если бы тебе хватило ума прислушиваться к нашим иностранным гостям, — холодно ответил Имхэй.       — Дай мне её! Дай мне её сейчас же! — упав на колени, требовал тот.       Вид его протянутых рук, склонённой головы, и понурой спины так сильно напоминали Имхэю бедняков в гранитном районе просящим милостыню, что он невольно усмехнулся. Амун явно напрашивался на смерть. С самого первого их знакомства старший брат никогда не упускал возможности лишний раз поиздеваться над Имхэем. Однажды во время дипломатического приёма Амун громко спросил у младшего царевича о состоянии его матери, хотя прекрасно знал, что нурбулатской наложнице Фараона нездоровится. Подобные оскорбления повторялись снова и снова. В прошлом году, например, Имхэю довелось узнать, что Амун на Великой охоте обманом заполучил больше туш рубиновых крокодилов ещё до начала праздника. Доказать это к сожалению, не удалось, вот почему Фараон ничего об этом не знает.       Сейчас эта свинья в своём жалком состоянии едва-едва держалась за соломинку. Имхэй вытащил из мешочка на бедре антидот и ловко бросил закупоренную склянку в Амуна. Орк отчаянно шарил руками по палубе, ибо глаза его сильно слезились и сопли сочились из носа. Когда Амун всё-таки нашёл склянку с антидотом и выпил её, через некоторое время ему стало лучше. Он огляделся, и открылось ему то, как Имхэй всё это время отбивался от яростных самок рубиновых крокодилов, пытающихся залезть на борт ладьи Амуна. Полукровка выпнул последнюю, затем оглянулся и протянул руку девятому принцу.       — Ты только погляди сколько тут их! — заметил Амун, блестя глазками. — С этим антидотом мы до конца наших дней сможем делить первенство на Великой охоте!       — Мне это не интересно, — сухо заявил Имхэй.       — Только не надо лгать, младший братишка! Зачем же тогда ты полез в ядовитые пещеры, если не хотел наловить как можно больше рубиновых крокодилов? — с усмешкой спросил Амун, и в этот миг ощутил, как по спине пробежались мурашки. Взгляд Имхэя похолодел, губы поджались. В один инстинктивный прыжок его старший брат отпрыгнул назад, забравшись на корму.       — Я заманил тебя в ловушку, Амун, — признался Имхэй. — Но ты даже не понял этого. Поэтому я дал тебе антидот, дабы перед смертью ты в полной мере постиг гнев моей карающей длани! Чтобы ты знал кто тебя убил и за что!       Резкая боль внезапно стрельнула в боку, и только сейчас Амун заметил в руке тринадцатого царевича окровавленный кинжал. Его чёрные глаза торжествующе блестели при виде просыпающихся страданий старшего брата. Тот вновь упал на колени и завыл. Ладонь, которую Амун прижимал к месту удара полностью обагрилась.       — Фараон… да проклянёт тебя, Имхэй!       Его младший брат вновь приблизился, схватил орка за шиворот и свесил за борт. Алые капли крови дождём опадали в воду привлекая рубиновых крокодилов.       — Ты мог поносить меня, мою мать, и то во что я верю! Но ты перешёл черту, когда посмел обидеть мою Калианду! И за это ты поплатишься!       — Стой! Так это всё из-за проклятой марфудонки? Ты что, смеёшься надо мной?! Это не может быть правдой! Это не может… А-а-а-а-а!!!       Всплеск. Волны сомкнулись над ним, вспенились белым крошевом, а затем, точно голодные собаки на него накинулись самки рубиновых крокодилов. Они пиршествовали, рвали и раздирали Амуна заживо, пока Имхэй наблюдал за этим с кормы его ладьи. Миг, и холодное бесстрастное лицо полукровки озарила болезненная улыбка. Вид алой крови вызвал в нём доселе неведомое чувство… насыщения. Словно принц сам являлся одним из этих хищников и только что набил до отвала желудок.       После этого крокодилы продолжили пиршествовать, но Имхэя там уже не было. Он вернулся на царскую галеру со скромным подношением в виде одной туши крокодила. Целая ночь впереди, прежде чем утром забьют тревогу. Калианда ожидала своего господина в его каюте.       — Как прошла охота? — спросила она, глядя на него снизу-вверх. Это смуглое, смазливое лицо, столь милое сердцу, сейчас ранило куда больше. В голосе ни намёка, но Имхэй отчётливо видел стёртые дорожки от слёз, и красные кровоподтёки в белках. Он опустился к ней на одно колено, мягко сжал большими ладонями плечи, после чего крепко обнял. Она вся задрожала в тот же миг. Хрупкая как фарфоровая кукла.       — Теперь всё хорошо, — тихим шёпотом отвечал Имхэй. — Теперь тебе больше не нужно беспокоиться ни о чём.       — О чём ты? Ч-что ты сделал, Имхэй?       — То, что должно, дабы оградить тебя от Амуна.       — Я не понимаю… ты его… Умф…       Тринадцатый царевич не дал договорить своей наложнице. Её уста накрепко сковал его жадный и требовательный поцелуй. Платье из золотого шёлка небрежно оказалось скинутым на пол. Деревянные доски царской галеры скрипели от покачивания на безмятежных волнах Сехметской бухточки. Мягкие подушечки пальцев ласково прошлись вдоль внутреннего бедра. Калианда вздрогнула, стиснула ноги, однако Имхэй ловко вклинил своё колено, запрокинул её руки над головой, а затем со всем своим остервенелым отчаянием впился губами той в шею. Марфудонка аж чуть не задохнулась, рвано хватая ртом воздух. По плечам пробежались мурашки, а когда нежные пальцы нащупали скрытую в капюшоне жемчужину, Калианда изогнулась в спине и простонала. Длинные ресницы дрожали от капель крошечных слезинок. Имхэй лишь только их увидел, и сразу прильнул слизывать.       — Хочу… хочу чувствовать тебя сильнее, — призналась наложница. — Сейчас!       Имхэй на миг отстранился, но околдовывающий взгляд её чернильных омутов вновь пленил и заставил его подчиняться. Жаркий поцелуй марфудонки с острыми клыками, укусами, властью. И вот он уже не держит её руки — они обвивают его шею силками, готовые вот-вот задушить. Ловкий хвост тем временем ослабил застёжки его нагрудника и постепенно деталь за деталью вместе с платьем на полу оказались все его регалии принца.       Калианда скривилась в лице так, словно прямо сейчас её голова взорвётся. Она каждый раз делала такую мину, когда Имхэй входил в неё. Но, как и в прошлые разы, всегда не выдерживала и эротично стонала. Умоляющие глаза приказывали и повелевали, томные уста ожидали нежных прикосновений. Имхэй подчинялся с радостью и ликованием в сердце. Его дух захватывало от вида того, как Калианда извивается в наслаждении, от звуков её умопомрачительных стонов. Двигаясь до истощения, повелитель и его рабыня синхронизировались, переплелись ногами. Он крепко держал Калианду за бёдра, обласкал скользким языком её чувственные соски, и ощущал сквозь тоненькую кожу дикое сердцебиение марфудонки. Та зарылась пальцами в его гладкой шевелюре, выгибалась в пояснице, глубже насаживаясь на Имхэя. Кровь в жилах кипела пламенной магмой. Она сводила принца с ума, опьяняла, дурманила ароматом женского тела, и вкусом упругой кожи. Имхэй так раззадорился, что не заметил боли в затылке, от того насколько туго Калианда натянула его чёрные волосы. Наконец ритм ускорился, приняв облик звериной погони: тринадцатый царевич грубо схватил свою наложницу за щиколотки, и набросил их на свои широкие мускулистые плечи. Врезался в неё, пронзая хищным взглядом. Рассыпались тёмные кудри по расшитым подушкам, мелькали холмы её грудей. Этот миг, растянутый в вечности наслаждения сорвал последние покровы самообмана: «Она — само совершенство!», понимал для себя Имхэй. Страстная марфудонка рвала ртом воздух, задыхалась в одурелом темпе. Очередь пульсаций в экстазе звенели фантомными вспышками — они напряглись вместе, словно окаменев. А потом долго лежали, скрестив пальцы. Улыбались по-дурацки, прижимались друг к другу лбами. «Это и есть любовь?», спрашивал себя царевич. «Думаю да. Иначе я бы не стал братоубийцей».

***

      Прошло несколько дней. В конце концов пропажа девятого принца взбаламутила воды. Одни говорили, что видели, как он направлялся в ядовитые ямы и твердили, что это был несчастный случай. Другие же косо поглядывая на соперников Амуна, шептались о заговоре. Фараон послал на смерть нескольких меджаи в логово рубиновых крокодилов. Ни один не вернулся с телом Амуна. Логично предполагая, что от девятого царевича не осталось даже костей, жрица Амути провела погребальные ритуалы над одеждой и регалиями Амуна. Вслед за этим наступила мрачная тишина. Затишье предвещающее страшную бурю.       Имхэй в этот день был одарен законными выходными. Трое суток его ждало бесцельного отдыха. Калианда думала, что, как и в прошлые разы он их все посвятит ей одной, однако сегодня утром никто не приходил в её опочивальни с приглашением Имхэя.       — Может он, наконец, устал от моего общества? — с ноткой печали предполагала она.       — Не говорите так, госпожа, — возражала её прислужница Алина. — Его Божественное Высочество скорее всего сейчас в Храме Альматерии.       — Ему нездоровится?!       — О, нет-нет, госпожа. Наш хозяин там навещает свою достопочтенную матушку, — объяснила она.       — Он не говорил мне, что она больна. Честно признаться, я думала, что её уже нет в живых. Что с ней, Алина? На вопрос своей госпожи прислужница прижала руки к своему сердцу. Лицо её отражало в этот миг безграничное сочувствие и печаль. И без того горький танутийский чай, что они распивали этим утром, стал ещё горше.       — Достопочтенная матушка Его Божественного Высочества… обрела недуг, которому дали название «апатия наложниц». Она так всецело полюбила нашего Божественного Фараона, что, когда он потерял к ней вкус, её мир сузился до одной крошечной точки в непроглядной тьме — сыне о котором она могла заботиться. А когда он вырос… её душа потускнела и… жизнь потеряла все свои краски.       — Ты видела её? — скорее утверждала, чем спрашивала Калианда. Алина кивнула и продолжила.       — От достопочтенной наложницы Его Божественного Величества сейчас осталась лишь тень. Призрак. Когда Имхэй брал меня с собой в Храм Альматерии, она вообще ни на кого не реагировала, кроме своего сына. Смотреть на это было тяжело, госпожа.       — Почему бы в таком случае Имхэю не перевезти её сюда?       — Правила гласят, что каждый принц может в будущем занять трон Тануты. И дабы взрастить в них думы, целиком посвящённые государству, по традициям сыновей отнимают от материнской юбки в возрасте тринадцати лет.       — Это же бред! — возмущалась Калианда. — Как это вообще может быть связано между собой?       — Фараон не должен иметь любимчиков или земных привязанностей, — спокойно объясняла Алина. — Они — наши воплощённые Боги, госпожа. Ни матери, ни наложницы, ни даже их собственные дети, не должны встать между Фараонами и Танутой. Таков оркский порядок вещей, госпожа.       — Это не порядок, а излишние стигмы! Как вы можете так жить? Разве без познания материнской любви можно познать любовь к государству? Это всё полный бред! И почему Имхэй не взял меня с собой?       — В Храме Альматерии много душевнобольных, госпожа. Ваш вид… может усугубить их болезни, до смерти напугать, или спровоцировать к насилию.       — Ну конечно, — недовольно соглашалась Калианда. — Во всём виновата моя проклятая кожа!       Размышления об оркских традициях наполняли марфудонку гневом. Когда же злость поутихла, ей стало крайне жаль Имхэя. Расти в одиночестве с тринадцати лет… в окружении ожесточённых, наглых и равнодушных братьев. Не иметь возможности хоть как-то помочь своей матери. Не иметь права любить! «Я бы давно уже сошла с ума от такого давления», думала Калианда.