Часть 1

Старая психиатрическая лечебница стояла зажатая между панельками и плакала, зарабывая себя проплешины в некогда жёлтой, но успевшей посереть краске. Она стоит тут давно, намного дольше чем панельки. Её никто не любит, да и не любил никогда: вечные крики, упирающиеся пациенты, скрученные санитарами и проважаемых ими в палаты, яркие стены, неуместные в этом районе и в этом городе и наконец статус заведения.       Никто не любит психушки. Жить рядом значит просыпаться, каждое утро от кричащих и хохочущих психов, жить в ней - тоже самое, но кричишь уже ты, если только не накачан как-то дрянью до состояния близкого к овощу.       Он обычно старался не кричать и вообще вести себя вменяемо, потому что рано понял, что тут ему делать нечего и что его скорее исколечат на всю оставшуюся жизнь, чем сделают хоть немного лучше. Он "жил" в шестой палате, а рядом находилась войлочная восьмая, в которой он тут впервые проснулся и не под каким предлогом не хотел возвращаться.       Слишком страшно, слишком неприятно... В будущем время сотрёт дверь к этому воспоминанию и если не искать специально - ни почём не найдёшь, но сейчас одна мысль пробивает иглами всё тело и он снова чувствует те ремни и тот страх..       Он иногда слышит крики тех, кого приводят в войлочную. Один раз он слышал крики всю ночь и не мог заснуть, но к утру даже начал привыкать к этому звуку, что заставило его задуматься об утрате эмпатии и здравого рассудка как понятия, но вскоре и то, и другое всё же решило вернуться в его голову.       Тут было тихо. Иногда. Если сделать вид, что ты вовсе и не здесь и что нормален, а значит не сидишь в жёлтом доме, пока главврачь делает вид, что усиленно ищет твою кукуху, давно покинувшую бренные череп под тёмными волосами. Было даже с кем поговорить - с собой, разумеется, и с самим домом. Какой-то ночью он проснулся и услышал в стенах гул - лечебница пыталась разговаривать с ним, но делала это как умела и на единственном языке, который сама знала. А он её услышал и приложив к холодной штукатурке ухо провёл по стене ногтями, отвечая ей - гул в стенах стал радостнее и она начала рассказывать свои истории.       Он слушал лечебницу. Учил её язык и долгими бессонными ночами рассказывал ей о своей жизни тихим шёпотом, наскрёбывая ей непонятные слова на стенах. Если бы это увидели санитары - порция его "радостей" увеличилась бы и расцветилась ещё какой-нибудь дрянью, кроме той, которую он так артистично прятал во рту на виду у медсестёр, а после утайкой сплёвывал.       Со временем он привык к лечебнице. Врачи перестали считать его буйным психом и лишний раз не трогали, с медсёстрами он иногда вёл светские беседы, таблетки всё так же уплывали из здания по водосточным труба, а стены всё так же рассказывали свои истории и всё так же внимательно слушали его.       Кажется, приближалась весна. Утром он, поспав часа четыри от силы, был разбужен странным известием. Выписка. Ему принесли документы, он неверя, их подписал и растерянный был спроважен двумя санитарыми в кабинет главврача. Там он узнал, что его методика лечения таки сработала и что теперь абсолютно здорового парня можно было отпускать в мир к таким же абсолютно здоровым людям. Его лицо посетила усмешка, отразившаяся только в глазах и, поблагодарив доктора, парень покинул его кабинет.       Его правда выпустили и это впервые не было сном. Стены попрощали с ним, он - со стенами и направился в свою новую жизнь, которую начала его весна и его выписка из жёлтого квадрата.       За воротами его настигли патроны тёплого весеннего дождя и на лице появилась по-настоящему счастливая улыбка. Он пошёл куда-то, совершенно не разбирая дороги, отдаваясь ощущениям и забытому чувству свободы - он волен идти куда хочет, вести себя как хочет и жить как хочет, любя весь мир.       С тех пор прошло много лет. У него своя жизнь, совершенно другая, но о тех стенах он помнит. После выписки он пару раз приходил и смотрел на здание за железной оградой, но не более, сейчас же он решил снова прикоснуться к стенам и поговорить с ними.       Здание давно забросили. Железные ворота были заперты, но он знал другой способ попасть за них и через несколько минут стоял у главного входа. Одно окно горело. Шестая, некогда его, палата. Он усмехнулся. Неужели кто-то тоже её услышал и ходит разговаривать?       Он сделал пару шагов. Под ногами зашуршал гравий - в окне дёрнулись и выключили свет. Он приложил ладонь к стене и заговорил.       Он рассказал, что с ним произошло за это время и послушал как жила сама лечебница, как её забросили и как к ней недавно начала ходить девочка, которая их сейчас подслушивает. Он тихо хихикнул и поднял взгляд - в шестой ойкнули и спрятались.       Он поднялся на крушу, а там уже была она и смотрела на звёзды, он сел рядом. Оба знали, что больше никогда не встретятся, оба понимали и любили это здание, оба любили летние ночи.       Взгляд цвета осенней травы встретился с васильковым. Они поговорили, но обоим больше сказал взгляд и движения собеседника.       Они даже не узнали имён друг друга, потому что звёзды и бесконечный космос обоим были гораздо интереснее, чем какие-то глупые буквы.       Когда бескрайняя тёмная гладь в звёздном бисере начала краснеть рассветом они уже покинули лечебницу. Обнявшись на прощание они разошлись в разные стороны, неся в сердцах теперь осколки друг друга.       Он не обернулся. Она тоже.