Небо, кажись, сгорело

Вдох-выдох.       Моральная гибель.      Если бы этому юноше со светлыми выгоревшими до рыжины на кончиках растрёпанными короткими волосами сказали, что он будет находиться на грани сумасшествия, несчастный и брошенный здравым смыслом в обыкновенном детском комплексе, то он бы звонко смеялся, а из его щербинки между зубами весело посвистывал выдыхаемый горячий воздух. Но вот теперь он сидит на полу возле двери, от которой отлетают щепки, и никак не может понять, почему рыдают и задыхаются снаружи, а не внутри. Ведь жертва безумия прямиком из Ада Пиццаплекса – это Сан, но никак не... ...Это уродливое чудовище.      В воздухе витает запах детского разочарования, а на кончике языка застыл вкус сладкой ваты, выбранной необдуманно. Теперь хочется попкорна. Привычно-сладкого, отдающего нотками недорогой карамели. Приятный ребячиский вкус. Вкус беззаботной юности. Чувствуется дешевизна и винтажность, ностальгия и слабый аромат резины воздушных шариков. Кажется, что когда ты проходишь в свою собственную зону отдыха, располагающуюся на балкончике, ты вот-вот попадёшь в грязный цирковой шатёр, скрывающий от ливня и неприятного запаха верблюдов, где катаются дети. Ну или прямиком в кроличью нору, а из неё – в Страну Чудес. Ага, как же.      От милой, доброй и любимой с пелёнок Страны Чудес остались только белокурая Алиса и Безумный Шляпник, хотя больше он похож на помесь Мартовского Зайца, Чеширского Кота, Сони и агрессивной любительницы крокета, который вообще-то называется крикетом. И весь этот экзистенциальный ужас приправлен самым страшным человеческим сумасшествием, которое свойственно лишь маньякам, насильникам и цыганкам с рынка. Эту субстанцию тут зовут Мундропом, хотя, на самом деле, его никуда не зовут.       Мундроп – это такое странное существо, пугающее одним взглядом пустых зрачков, просвечивающих сквозь сетку красных линз (интересно, он видит хоть что-нибудь? Скорее всего, нет). Мрамор его кудрявых чёрных волос с белыми (на самом деле, пепельными) прядями спутан почти до колтунов, его бледное лицо окаймляет витилиго, очерчивающее контур растущего месяца, а разодранные в кровь сухие губы начинают светиться алыми каплями сока клубники и шиповника, когда он улыбается по-своему безумно. И в его дёрганых движениях скрыта вечная ломота костей, свойственная разве что мертвецам.       Когда он прикасается к Сану, голубые глаза начинают бегать из стороны в сторону, словно заводимые шестерёнками, ведь надо найти холодную воду, а то ожог, оставленный на коже, болит и въедается в самую глубь эпителия, проходя по каналам потовых желёз до самой крови. И когда Мундроп хватает за волосы, смотрит в глаза так спокойно, изучающе, хочется кричать изо всех сил, но челюсть свело от страха. А когда Луна отпускает Солнце, чтоб тот скрылся с его глаз, Сан бежит без оглядки, позвякивая золотистыми бубенцами на обуви и руках. Это была их первая встреча.       Как оказалось, психическое состояние луноликого не особо волновало работодателей, впрочем, чёрт возьми, как такое могло произойти? Тут же проходятся специальные психологические тесты, неужели он просто заучил все ответы? В его-то эмоциональную стабильность верится меньше, чем в то, что рак на горе может засвистеть. И когда некоторые дети выходят из зоны тихого часа с круглыми глазами и, кажется, поседевшие на несколько прядок, они уже смотрят на красно-жёлтого шута, как на самое страшное существо и как на их главного спасителя. Ведь Санрайз ужасно похож на Мундропа лицом. Лицо это выражает лишь вечную скорбь и бесчестную грязную гибель.       Дело ближе к ночи. Спать совсем не хочется.       Конечно, когда дверь в твою комнату держится на одной старой цепочке, а в неё так напористо стучит какой-то безумец, тебе спать точно не захочется. Мундроп рыдает и просит открыть, но его поблёскивающие в полумраке белые, как верхушки горных вершин, зубы выдают устрашающую улыбку, от которой даже холодный пот на лбу, кажется, перестаёт литься, оставаясь сферическими каплями на одном месте. Куски дерева щепками разлетаются в сторону от сильных ударов кулаком (когда-нибудь эта белая преграда не выдержит), а куски штукатурки занозами застревают под царапающими дверь когтями, заставляя пальцев кровоточить, а мясо под ногтями загрязняться белыми ошмётками акрила, отчего больно до проступивших синих вен под полупрозрачной кожей. И коричневые синяки под глазами насыщаются эритроцитами с красных капилляров, отчего образ ночного кошмара становится всё ужаснее и уродливее. Теперь Сан боится темноты. "Только ты можешь меня спасти, только ты можешь меня исправить! Солнышко, не оставляй меня тут, впусти, пожалуйста!" Хочется ударить его по лицу, но рука не поднимается: жалко.      Когда искрящийся любовью к своим маленьким лучикам света Солнце прощается с мальчиком, у которого самые мягкие белые волосы и самые красивые брекеты с цветными резинками, он радуется, что ребёнок совсем не хочет от него уходить: ему нравится чувствовать себя любимым. Впрочем, Санрайз не замечает, что ребёнок просто просит не отдавать его маме. Интересно наблюдать за ним и его младшим другом, который постоянно бегает с игрушкой Глэмрок Чики и неловко падает-падает-падает, получая многочисленные синяки. Потом они втроём играют в докторов, замазывая маленькие гематомы кремом от ушибов. Дети так беспечны, когда им дают волю действий. Вот бы и у солнцеликого была воля.       Его клоунский колпак, разделённый на несколько частей так, чтобы они были похожи на подобие лучей, слишком мешает убегать от Мундропа, и тот придумывает надевать теперь солнечный ободок, но, кажется, о корону небесного светила можно пораниться, что детей не особо радует. А ещё детей не радует, что вечно весёлый и яркий аниматор погибает с каждым днём, словно он болен онкологией. А больше всего их не радует Мун и, кажется, попытки Сана защититься от ночного воспитателя за их маленькими тельцами, ведь он всегда идёт позади строя, скрестив боязливо руки на груди. Самому-то не стыдно? Нет, ни капли.      А когда Санрайз устало убирает игрушки, складывает цветные башни из подушек, то видит за ними тень и чувствует обжигающий холод на своих тонких пальцах. Луна смотрит на него своими бездонными серыми очами (ведь страшные красные линзы – зачем они вообще нужны? – неудобные), напоминающими небо над штормовым морем и, кажется, улыбается как-то грустно. И правда, брови над переносицей похожи на крышу дома, кончики тонких губ приподняты как-то робко, не как обычно, широко и до ушей. Он помогает Солнцу собрать все подушки. Мун опирается локтями о башню, поддерживая ладонями и лицо, пронзает взглядом и кажется, немного дёргается. – Как дела, Солнышко? Ты сильно устал? – Спасибо что спросил, дорогой, – Сан улыбается точно так же печально, и, стоп, дорогой? – всё в порядке, я не сильно устал. Как ты себя чувствуешь? Всё хорошо? – Я сломал руку кому-то из персонала. – отзывается тот легко, словно сказал что-то вроде: "Я позавтракал тостами с маслом", мерзко кривя улыбку.       Стоп, что? Что-что-что?– Как же так вышло? – Сандроп отшатывается назад и чуть не падает, но остаётся на ногах, а на лице его лишь тихий, как разговоры пресноводных рыб, ужас.       Мун подходит ближе, обводя пальцами узоры своего лица, а потом обнимает застывшего от страха Солнце, вжимаясь в того и, кажется, всхлипывая? – Я не хотел, честно-честно. Я не знаю, что произошло, но я не желал навредить детям. Они не виноваты, и работники, и я, а...       Даже Луна боится самого себя, и на его лице видна гримасса Фобоса: границы зрачков век даже не соприкасаются, рот приоткрыт, а лицо белое, словно у каменного изваяния. И Солнцу даже жаль его немного, ведь видеть такое убожество и правда очень-очень больно. – Ты ведь не бросишь меня, Солнышко? Не бросишь, как они?       Люди бегут отсюда, словно бездомные собаки, которых гонят палкой со двора. И это даже не удивляет. Кто угодно в здравом уме это сделает. Но солнцеликий уже давно сошёл с ума.      Во рту ощущается слабый вкус винограда, желудок Сана гниёт. Он запирается в тёмной комнате, после чего зажигает ночник в виде звёздочки. В его глазах пусто, пока он не срывает с пробковой доски красивый рисунок того самого белокурого мальчика, что "не любил" свою маму, и на бумагу не падают первые капли Мёртвого моря. Санрайз плачет, зарываясь пальцами в мохнатый бардак на голове, рвёт волосы, кажется, с кусочками кожи, истошно крича. Он царапает своё лицо такими же когтями, что и у Мундропа, смотрит на окровавленные руки и не может понять, что с ним происходит. В сжатом кулаке он держит чьи-то зубы, чувствуя, как они прокалывают дерму.       Эта болезнь передаётся воздушно-капельным путём, не иначе.      В комнату стучат, но Солнце не может ничего ответить. Он мёртв, словно самая близкая к нашей планете звезда. Его моральная гибель подобна апельсиновому закату, когда небесное светило разрывает небо, отчего облака похожи на дым, а яркое гало, символ небесной святости – на пожар. "Я не стану таким же как ты, чудовище! Монстр!". Сан снова смотрит на кулак, но там совершенно ни-че-го нет. Он оглядывает себя с ног до головы, чувствуя, что сердце перестаёт качать кровь, а она стекает в ноги, делая их тяжелее, ведь всё, что он видел ранее, было простой галлюцинацией. Он завтра оставит заявление об уходе. Прямо утром.       Когда Санрайз выходит из комнаты с листком бумаги и ручкой, он натыкается на ту же печальную Луну. Мундроп смотрит словно сквозь юношу, и его, кажется, тошнит. На его вопрос всё ещё не ответили, и он чувствует себя преданным. Не хочется видеть это лицо. Не хочется слышать его голос. Не хочется чувствовать горячее дыхание за километр. Сан обходит безумца стороной, направляясь в кабинет самого директора Пиццаплекса. Он заносит руку, чтобы постучать. Тук-тук.      Выходит взрослый мужчина, но не видит никого перед собой и думает, что это какая-то глупая шутка. Я тебя никогда не брошу.