Часть 1

Он знает, что она знает, что у него до сих пор не восстановилось колено — взрыв синих хекс-камушков тогда едва не раздробил ему и без того повреждённую кость. (Сперва он не чувствовал боли из-за аффекта. Потом — выл, метаясь по тёмной комнатушке, скорее напоминавшей крысиную нору, и пугал её тусклым свечением радужки искалеченного глаза, пока боль наконец не отступила, и он, обессиленный, мокрый от дождя и пота, не сполз по стенке прямо напротив хлипкой кровати, которую ей уступил. Она приползла к нему бесшумной мышкой, утащив с собой тонкое одеяло, устроилась под боком, прижалась едва тёплым телом, ткнулась головой к груди. От волос её пахло сыростью и горелым, и впервые за долгое время он уснул, обнимая кого-то.) Она знает, что он знает, и всё равно дёргает повод, натягивает резко и сильно, заставляя его пошатнуться. Он знает, что она знает, какой он гордец, но ошейник душит его достаточно ощутимо, чтобы не возникло даже мысли сопротивляться. — Ты — моя слабость, — обвинение, хлёсткое, как пощёчина. — Придётся избавиться. Он не боится. Это не первая её попытка и уж точно не последняя. Она пыталась много раз и будет пытаться ещё. Но нож в её руке дрожит, яд капает мимо кружки, верёвка рвётся от натяжения, бомбы не взрываются, Скелетница давится энергетическим зарядом. Даже сейчас, когда он связан, обездвижен, практически подчинён, она не может этого сделать. Она, сжимая ладони на его горле, плачет так же, как плакала тогда. Она знает, что он знает, что ей плохо и как она слаба сейчас, но он никогда не сопротивляется. — Ты — моя слабость, — самое отчаянное признание, самое худшее утешение, самое ужасное осознание. У неё истерика, и в истерике она, как и любой человек, некрасива, но он видел её любой, во всех состояниях, и для него нет ничего прекраснее её такой. В истерике она слышит только его голос, отличает его среди десятков других голосов, подчиняется только ему, идёт только за ним. В истерике он для неё — всемогущий бог, хозяин мира, самый страшный из монстров и тусклый огонёк в темноте. Этот образ соткан из всех его лучших качеств — если такие у него найти можно (а у неё это получается). В истерике он никогда не использовал это знание против неё. Даже сейчас, когда она всячески пытается растоптать его гордость, поставив на колени, захомутав в строгий ошейник, связав руки за спиной. Она пытается от него избавиться — она, скрытая сила, неудержимая энергия, смертоносная в до смешного маленьком и недавно ещё детском теле. У неё вновь не выходит. Весь его контроль, весь его внутренний стержень, весь его холодный рассудок и точный расчёт — вот то, за что она держится. То, чего у неё нет и не будет, потому что она — сам импульс, бесконечный луч, взрыв и движение атомов внутри любого из веществ. У него этого нет. Это тоже задевает его самолюбие, потому то он вынужден признать собственную слабость. Но перед ней — не стыдно. Он знает, что она знает, что у него было прострелено лёгкое, сломана коленная чашечка и до сих пор почти каждую неделю преследует мигрень, из-за которой он становится абсолютно невыносимым — и это не считая так и не ослепшего глаза, функционирование которого требует всё больше и больше мерцания, на котором он сидит покрепче, чем любой другой торчок со дна. Она знает, что он знает, что её преследуют призраки, атакующие её сознание с регулярностью его собственных головных болей, такие же неотвратимые, требующие от неё невозможных, или, что хуже — опасных действий, из-за чего она не раз и не два уже пыталась обратить собственный арсенал против себя. Он всё знает. Только поэтому он не сопротивляется — смотрит в заплаканные глаза, почти не обращая внимания на боль в шее, потому что ошейник царапает кожу при малейшем движении, — и соглашается принять любую участь, которую она ему приготовит. Но она сдаётся — вновь и вновь. Он её за это не винит. И пока она, стекая, словно медленно тающий лёд, скручивается калачиком на полу, накрывая голову руками, он высвобождает ладони из узлов — потому что пусть он и не силён физически и не обладает конструкторскими познаниями, достаточными, чтобы собрать небольшой реактор, у него свой набор умений, которые всё ещё позволяют ему выживать. Она вздрагивает, когда он прикасается к её спине ладонью, а затем совсем как тогда прыгает на него и роняет — поводок оказывается зажат между ними так неудачно, что заднюю часть шеи колет шипами, но ему плевать. Он жертвует ради неё всем — потому что никогда раньше ничем ради кого-то не жертвовал. Она пожертвовала ради него всем — и поэтому сейчас она не жертвует ради него ничем. Он без неё проживёт. Она без него — нет. Поэтому он даёт ей шанс — снова и снова, ещё и ещё, помогает и подсказывает, поддерживает и обеспечивает. Это для неё он держит себя в руках, срывается только тогда, когда её нет рядом, признаётся себе в самых страшных грехах (он кары небесной уж точно не боится, но признать — первый шаг к тому, чтобы принять) и продолжает протягивать ладонь и всего себя в тот момент, когда у неё сверкают мерцанием глаза, а руки дрожат. Если бы он так не хотел жить, он бы сам помог ей себя убить, но, как назло, он отвратительно живуч и, что удивительно, жить ему нравится. С ней жить ему нравится ещё больше. Даже в её безумии, даже в её истерике, даже в её исступлении. В конце концов, он просто её любит — всем своим извращенским набором чувств, который ещё у него остался. Так, как нельзя любить. Так, о чём нельзя говорить вслух. И, наверно, это ещё один повод считать его её слабостью — потому что если без него плохо, а с ним хорошо, то это совершенно точно слабость. Она — не меньшая его слабость, но он ей об этом никогда не скажет. Потому что она — не слабость. Она — его сила.