-//-

Мир за окном поезда – акварель кисти Моне. Вот вроде она – его страна, а не различишь, что за место, где конкретно – не успеваешь проанализировать. Только странно ёкает сердце, когда приближаешься к дому. Интересно, почувствует он эту близость сегодня? Остался ли у него дом? Наушники, подаренные сыном, и правда блокировали все посторонние звуки – уютное «гудение» поезда осталось за пределами Юриного восприятия. Возможно, оно и к лучшему – шансон, что крутили по радио, и так рвал душу, не хватало ещё вспоминать, как они с Верой – два бедных молодых следователя – так же ездили к родственникам в Ростов… Она уйдёт от него. На этот раз точно. Опять командировка – на три месяца всего. Ну да, всего… Три месяца без выходных, с короткими звонками домой. И дети рассказывают про какого-то дядю Диму. Он позвал их в кафе, пригласил в кино, вот уже и на обед зашёл. Про ужины дети не говорили, но Юра был уверен: они тоже были. Покричать? Приехать внезапно и застать с поличным? Устроить скандал? Глупые вопросы. Но есть один умный: кто виноват? И ответ очень прост: он, он сам. Никаких оправданий. Все факты против. Его жена – прекрасная, добрая, любящая – ждала из командировок, зарабатывала на квартиру, машину, инструменты для сына, кружки для дочки, терпела его необоснованные претензии… Да вообще терпела. Много и долго. И вот переполнилась чаша. А разве он не знал, что так будет? Знал, конечно. Со дня их свадьбы знал. И не было никакой надежды, которая, по слухам, умирает последней. Юра просто решил не отсчитывать время – вместо этого ловил моменты – наловился, кажется, на добрую память до конца своих дней. Да уж, «кажется»… Верил ли Юра в Бога? Да, верил, и сейчас верит. Ведь он явился в этот мир, и так волшебно, вроде бы, было родиться. Он не помнит, конечно, но зная себя – ему явно понравилось это первое мгновение – глоток жизни. И была тёплая мама, которая пахла косметикой и книгами, бабушка с блинами и самыми нежными объятиями, отец с подарками и серьёзными разговорами. И Юра впитывал, запоминал, вырезал фрески на стенах души. Была школа, в которой случалось и плохое, и хорошее, но главное – была возможность учиться. Потом - академия – Миша, Вера – самое счастливое время, чуть позже – дети – самое лучшее время, и не важно, что лихие 90-е и страх: сначала за то, что жена погибнет на работе, потом – что не сможет прокормить Веру и Макса. То был единственный период, когда Юра по-настоящему боялся своей смерти – на кого он бросит семью? Да, Юра верил в Бога, и верит сейчас. Ведь кто-то же дал ему жизнь. Притом этот кто-то не обещал, что будет просто, что каждое доброе дело вернётся сторицей, что не каждое злое запишут в Книгу Жизни. И не было конкретики по поводу того, что ждёт там, за горизонтом. Да и не важно это, совсем не важно. Ведь, в конечном счёте, всё то, что он делает – бесконечные командировки, постоянный риск, сверхурочка за мизерную зарплату - всё это не ради призрачной награды. Просто так правильно – и это доставляет неимоверную радость – что мир, после каждой его бессонной ночи, каждого расследования – становится чуточку лучше. Может, не дети, и даже не внуки… Но кто-то из тех, у кого через много-много лет обнаружатся его большие глаза и лезущие в них вихры – будет чуточку счастливее… Чья-то тяжёлая ладонь легла на плечо, вырывая из потока безрадостных мыслей. - О чём задумался, Юр? Миша ходил за чаем, но пришёл с кофе, бутербродами, шоколадкой и широкой ухмылкой: - У нас такая добродушная проводница! Юра снял наушники, положил голову на ладонь и внимательно посмотрел на друга: - И красивая небось? - Глаз не отвести! - А Нина знает? - Какая Нина? - Ну или Ника, кто там у тебя сейчас… - Брагин, не нуди, а то сам все угощения слопаю! Юра поднял руки, словно сдаваясь, и попытался изобразить улыбку: - Молчу! Ты же знаешь, я сейчас за бутер с колбасой маму родную продам! Шибанов прищурился: - Актёр из тебя отвратительный, знаешь? Брагин опустил голову, но говорить всё же пытался весело: - Знаю. Ты, кажется, раз десять повторял. Миша аккуратно пристроил кофе, чтобы не расплескалось, медленно разложил еду, а потом, без предупреждения, крепко обнял товарища. Юра дёрнулся, вроде даже собирался сказать что-то типа: «ты что, нахрен, творишь?!». Но сам же знал, что. Сказать ведь тут было нечего. И можно разрушить момент, когда он ещё кому-то нужен. Но Брагин бы не был Брагиным, если бы смолчал: - Я ведь и тебе жизнь порчу, Миш. Нины, Ники – ты их имена запоминать не успеваешь, как я тебя опять во что-то втягиваю. - Юр, по-человечески прошу: умолкни. Брагин снова дёрнулся: - Да чего умолкать! Надо правде в глаза смотреть! - Юра, я предупреждаю: ещё хоть фраза в таком духе, и я сделаю так, что нас высадят на полной скорости нахрен. Брагин не смог сдержать улыбку: - Ну-ну. - Не веришь? - Я, Мишенька, всегда в тебя верю! Кроме таких вот моментов… Миша внутренне выдохнул: "отпустило". Но виду не подал, а лишь насупился сильнее, прислушался к наушникам, что лежали на столе, и поглубже вдохнул… - Эй, Миш, ты что это со… - Яяяааа скучааааю по тебеее… - фальшивый баритон заслуженного опера города Санкт-Петербург разнёсся по вагону, пугая заснувших и задумавшихся. За ним последовал другой звук – куда более приятный – мягкий звонкий смех.