Глава 10

      Сакура сидела съёжившись на диване, положив стопы на подушку, поджав пальцы и прижав ноги к груди. Лицом она уткнулась в колени, а её руки сжимались и разжимались в волосах на макушке. Она выглядела так, будто хотела заползти в себя, сделаться как можно меньше и спрятаться от мира, и одновременно вылезти из собственной кожи, словно её физическая форма не могла вместить всё, что она в тот момент чувствовала.       Какаши не видел её такой уже много лет, и, когда он тихо закрыл за собой входную дверь, это зрелище врезалось в него подобно кунаю в живот. Он точно мог сказать, в какой момент она заметила его присутствие в своём доме, по тому, как она ещё сильнее скукожилась, подтянув ноги ближе и опустив голову так низко, как только могла.       — Какаши… уходи, — сказала она. Её слова были едва ли громче шёпота, но слышимая эмоциональная усталость, которую они в себе несли, придавала им силу приказа.       …И всё же это было то, чего он не мог послушаться. Войдя в гостиную и усевшись на диван напротив неё, он с болью в сердце наблюдал, как она пытается стать ещё меньше.       — Сакура… — начал он, но остановился, когда она убрала руки от волос, крепко обхватив ими колени, и подняла голову.       Даже если бы он захотел, то не смог бы скрыть боль, которую почувствовал, увидев её страдальческий взгляд.       Он ненавидел следы слёз, запятнавшие её щёки, и красную каёмку вокруг её прекрасных зелёных глаз, и ненавидел, что эти же самые глаза мгновенно наполнились влагой, когда она встретилась с ним взглядом. Но, возможно, больше всего он ненавидел то, как эта влага переливалась через край, когда её голос, хриплый от слёз, срывался при её попытках заговорить.       — Я не могу… Какаши… Сейчас я не могу.       Её заплаканное лицо умоляло его оставить её в покое, но он не мог, пока не мог. Сперва она должна была узнать. Как бы ему самому ни было больно причинять ей боль своим присутствием, она должна была знать.       — Сакура, я говорил серьёзно… что хочу тебя целиком, — сказал он.       Она невесело рассмеялась и одарила его слабой ироничной улыбкой.       — Да, ты хочешь меня… Думаю, это было довольно очевидно.       Улыбка исчезла, когда смолк звук её голоса, и зелёные глаза вновь наполнились слезами, которые беззвучно потекли по щекам, когда она опустила подбородок между колен и посмотрела вниз; нижняя губа дрожала, а пальцы впились в голени, она с усилием сдерживала рыдания.       Ему хотелось вытереть эти слёзы большими пальцами и притянуть её в свои объятия, как в ту ночь четыре года назад, но он понимал, что на этот раз от его прикосновения ей скорее станет хуже, чем лучше. У него не было другого выбора, кроме как говорить через разделявший их кофейный столик.       — Сакура, — с расстановкой произнёс он. — Я имел в виду, что хочу быть для тебя всем, чем не является Саске.       Её блестящие глаза поднялись в замешательстве, и он встретил их нежным взглядом, объясняя:       — Я хочу обнимать тебя, прогуливаться с тобой, спарринговать с тобой и дразнить тебя, пока ты не покраснеешь… — он задумался на мгновение, прежде чем добавить: — или не стукнешь меня, — один уголок его рта слегка изогнулся. — Я хочу видеть, как ты отправляешься на задания, и встречать тебя дома, когда ты вернёшься. Я хочу помогать тебе растить Сараду-чан… и, может быть, удерживать тебя от разрушения новых домов в процессе, — он замолчал, изучая её лицо, и успокоился, увидев, что её слезы высыхают, в то время как она не сводит с него глаз. Наклонившись вперёд и упершись локтями в колени, на этот раз с совершенно открытым выражением лица, он убедился, что полностью завладел её вниманием, когда закончил: — Сакура, когда я говорю, что хочу тебя целиком, я имею в виду именно это: я хочу разделить с тобой все эти моменты… Я хочу разделить с тобой жизнь.       Сакура могла только глазеть на него. За несколько недель он превратился из знакомого, раздражающего Какаши, бывшего Хокаге и ещё более бывшего учителя, в человека, который заставлял её терять контроль над своими чувствами и делать то, что она никогда бы не сделала, с кем-то, кого она почти совсем не знала — незнакомца с лицом Какаши, который смотрел на неё так, будто она была всем, чего он когда-либо желал, пока говорил, что хочет жизни с ней.       Было ли это — то, что она прямо сейчас видела в его глубоких серых глазах — было ли это тем, что он скрывал за всеми этими нечитаемыми взглядами?       Было или нет, она не могла чётко сформулировать мысли, кружившиеся в её голове, как если бы кто-то держал кунай у её горла, и впервые с тех пор, как снова появилась Внутренняя Сакура, та, казалось, тоже была в растерянности.       Несколько минут они сидели молча, глядя друг на друга через кофейный столик. Наконец, среди путаницы в её голове сумела сформироваться одна мысль.       — Я замужем, — сказала она почти так, будто это было что-то новенькое.       — Знаю, — просто ответил он, и его глаза снова стали нечитаемыми.       — Нет, я имею в виду, что я замужем, Какаши, — настаивала она. — Ты не можешь… не можешь просто так говорить мне такие вещи! — она встала, её голос становился всё громче. — Ты не можешь говорить мне такие вещи, ты не можешь смотреть на меня этими дурацкими горячими, сбивающими с толку взглядами, и ты не можешь… проклятье, Какаши! Ты не можешь меня целовать!       К концу своей тирады она уже вовсю расхаживала взад-вперёд, неуклонно проделывая дыру в ковре между кофейным столиком и диваном, на котором сидела.       — Или я не могу целовать тебя… — пробормотала она, обращаясь больше к себе, чем к нему. — Или и то, и другое… — она запустила пальцы в волосы. — Я замужем… Поверить не могу… О чём я только думала?! Как я могла… Саске…       Её мысли и движения были резко остановлены твёрдой грудью, преградившей ей путь. Задыхаясь, она подняла глаза, когда Какаши положил руки ей на плечи.       — Сакура… Остановись, — его тон не допускал возражений.       Когда он убедился, что она не собирается возобновлять своё отчаянное хождение, он опустил руки, но не отступил. Вместо этого, воспользовавшись меньшим расстоянием между ними, чтобы поймать её взгляд, он сказал:        — Сакура, я прекрасно знаю, что ты замужем. Потому я… — он покачал головой, обрывая себя. — Ну, в любом случае, я не пытаюсь указывать тебе, что делать. Я лишь хочу, чтобы ты поняла, что заслуживаешь лучшей жизни, чем та, которую сейчас тебе даёт Саске. Если ты понимаешь это и по-прежнему думаешь, что он — то, что тебе нужно, или может таковым быть, тогда мне придётся смириться с этим. Но если однажды утром ты проснёшься и решишь, что хочешь большего, я — рядом.       Двумя пальцами он приподнял её лицо за подбородок.       — Я всегда буду рядом, — пробормотал он, нежно обхватив её лицо ладонью. Его большой палец поглаживал её щеку, а глаза на мгновение опустились к её губам, прежде чем он снова встретился с ней взглядом.       Одарив её мягкой улыбкой, он убрал руку и, сунув её в карман, повернулся, чтобы уйти.       Пальцы Сакуры неосознанно поднялись коснуться того места, где была его рука, пока она смотрела, как он выходит за дверь.       Когда она снова оказалась одна, единственной ясной мыслью было то, что она предельно, совершенно истощена… физически, умственно и эмоционально истощена.       Она позволила этой единственной мысли направить себя в постель, где, по-прежнему в рабочей одежде, погрузилась в глубокий и милосердный сон без сновидений.       Когда Сакура проснулась, уже рассвело, и улицы были окутаны тёплым туманом. Не в силах заснуть, она переоделась в свободные шорты и майку и решила прогуляться. Схватив с вешалки у двери лёгкий кардиган, она вышла из дома.       Без какой-либо определённой цели Сакура бродила по пустым улицам. Сквозь туман она видела росу, образовавшуюся на растениях и предметах, и рассеянно провела пальцем по ручке велосипеда, прислонённого к фонарному столбу, когда проходила мимо. Не останавливаясь, она на мгновение потёрла собранные капли между большим и указательным пальцами, прежде чем насухо вытереть их о шорты.       Ей пришлось принять, что она всё ещё находится в состоянии шока, потому что её разум отказывался обрабатывать что-либо, кроме окружающего пространства. Если она пыталась думать о Какаши и обо всём, что произошло накануне, или если она пыталась думать о Саске, блуждавшем там, где он блуждал, она обнаруживала, что способна лишь собрать в голове самые расплывчатые образы каждого из них, прежде чем те уплывали, и она оставалась рассматривать вывеску в витрине магазина или ветви деревьев над улицей или цвет неба, которое становилось светлее.       К тому времени, как она добралась до окраины города, туман начал рассеиваться, но утро было пасмурным, так что мир всё ещё казался похожим на сон… те немногие звуки, которые её окружали, казались приглушёнными, и всё было окрашено в оттенки синего и серого. Даже зелень листвы деревьев казалась тусклой в туманном утреннем свете.       Сакура чувствовала себя единственным человеком в мире, и это одновременно успокаивало и внушало сильное чувство одиночества.       Она не осознавала, что приближается к кенотафу, пока не увидела его долговязую фигуру, стоявшую перед ним. Он, казалось, не заметил её, и она обнаружила, что приросла к земле в нескольких метрах от него, заворожённая его неподвижностью. В окутывавшем его тумане, сливавшимся с его волосами, в своей тёмно-синей одежде, соответствовавшей мрачному настроению утра, он казался ей нереальным… Скорее призрачной фигурой во сне, чем живым человеком.       Сколько раз он посещал это место за последние тридцать лет? Она знала, что он ходил сюда почти каждый день, когда бывал в деревне. Даже после событий с Обито во время четвёртой войны ниндзя он продолжал приходить, проводя перед холодным камнем где-то от десяти минут до трёх часов.       Она задалась вопросом, а чувствует ли он себя по-прежнему виноватым, и у неё кольнуло в сердце при мысли о том, что это так. Он так многим пожертвовал и так долго наказывал себя: он, возможно, больше, чем кто-либо из её знакомых, заслуживал умиротворения.       «Я лишь хочу, чтобы ты поняла, что заслуживаешь лучшей жизни, чем та, которую сейчас тебе даёт Саске».       Часть её знала, что он прав… он заслуживал умиротворения, а она — полноценных отношений. Но она любила Саске и взяла на себя обязательства перед ним. Он ушёл не потому, что не любил её: он, как и Какаши, попросту слишком много страдал.       Но Какаши всё ещё рядом… и всегда был, — тихо заметила Сакура. — Он никогда не сбегал.       Саске не сбегает, — возразила Сакура, но даже она не услышала убеждённости в этом.       «Я всегда буду рядом», — сказал Какаши.       И она ему верила… Он никогда не давал ей повода думать иначе. Она просто не понимала, откуда взялось всё остальное. Почему он хотел её «целиком», как он выразился? Когда он начал испытывать к ней такие чувства?       Она уставилась ему в спину, и в голове у неё закружилась какая-то беспомощная путаница. Кем он был на самом деле? Она думала, что знает его, но никогда бы не подумала, что он скажет что-то подобное, особенно ей. Какаши обычно не выражал эмоций, но вчера он был так открыт. Она знала, что ему нравится подкалывать её, но он никогда не стал бы подкалывать её на эту тему.       А ещё был поцелуй. Теперь, когда её разум не затуманивало желание, она поняла, что чувствовала нечто большее… Она получила от него ощущение почти отчаянной потребности, выходившей за рамки простого вожделения, и это её пугало.       Он выглядел таким честным, когда сказал ей, что хочет разделить с ней жизнь…       Её глаза наполнялись слезами. Она была так растеряна. В этот момент что-то внутри неё больше всего хотело подбежать к нему и обнять его, прижавшись щекой к его сильной спине, и почувствовать, как его руки накрывают её, обхватывающие его живот… она хотела комфорта и безопасности, которые он всегда ей давал.       Но она не могла. Не имело значения, что он сказал или что она чувствовала: она была замужем. А Саске был хорошим человеком. Всё, что ей нужно было сделать, это поговорить с ним, когда он вернётся домой, и всё уладится.       Если ты действительно так думаешь, почему тебе сейчас так больно в груди? — спросила Внутренняя Сакура.       Сакура не ответила. Вместо этого она утёрла слёзы и отвернулась от сереброволосого мужчины, направляясь домой.       Какаши знал, что она наблюдает за ним, но не показывал виду: если она захочет поговорить с ним, она сделает это. Он и так уже слишком надавил на неё…       Он снова мысленно пнул себя за то, что увлёкся вчера. Он хотел, чтобы она поцеловала его… он просто не ожидал, что, как только она это сделает, по нему так сильно ударит потребность. Прикосновения её губ к его оказалось больше, чем он смог вынести, и он ненавидел себя за это. То, что он задумывал как краткий нежный поцелуй, чтобы помочь ей открыться ему, обернулось жаркой прелюдией, которая напугала её и заставила чувствовать себя такой виноватой, что она плакала… и явно долго.       А потом ему пришлось признаться ей раньше, чем он планировал… у него не было выбора после того, что случилось в больнице. Он не мог позволить ей думать, что для него это было только что-то физическое.       Он тихо вздохнул. Сорок четыре года, и он, вероятно, всё испортил, потому что, как какой-то похотливый подросток, не смог сдержать своё либидо.       Он стиснул зубы. Он никогда не простит себе, если из-за этого потеряет хоть какой-то шанс быть с ней.       Когда он почувствовал запах её слез, его сердце упало. Она расплакалась уже от одного его вида. Он действительно был дураком.       Ему стоило огромных усилий не обернуться и не утешить её. Он знал, что сейчас не самое подходящее время для этого и что то, куда они двинутся дальше, должно быть её решением, но это знание не делало легче то, что он был так близко и всё же не в состоянии даже попытаться сделать всё правильно.       Со смешанным чувством он услышал, как она ушла, не сказав ему ни слова. Он хотел быть рядом с ней, но когда его присутствие причиняло ей лишь боль, вероятно, было лучше оставить её в покое.       Вздохнув, он покинул кенотаф и вернулся в свою квартиру. Он мог только надеяться, что она сможет простить его к тому времени, когда он вернётся из Амегакуре…