Глава 14

      Какаши стянул через голову рубашку и скинул ботинки, как только вошёл в квартиру. Бросив рубашку на кафель ванной, он включил на полную мощность душ, снял штаны и залез в ванну, задёрнув за собой занавеску.       Когда по его плечам потекла горячая вода, он прижал одну ладонь к покрытой плиткой стене, а другой обхватил твёрдый как камень член. Ему отчаянно нужно было кончить.       Ему потребовались все его силы, чтобы отстраниться от Сакуры. Когда он держал её в своих объятиях, ощущая её оргазм вокруг своих пальцев и наблюдая, как её лицо зарумянивалось от удовольствия, которое он ей дарил, на него накатывали чувства. Он так много раз представлял её такой, но теперь он знал, как пахнет её возбуждение, знал звук её прерывистого дыхания, когда она кончает, знал, как она произносит его имя полным желания голосом.       Он застонал, поглаживая себя быстрее. Она называла его имя. Она назвала его имя, когда он заполнял её пальцами, простонала его имя, когда он доводил её до второго оргазма.       Его рука сжалась на мокрой плитке, и он почувствовал, как пальцы увлажняет предэякулят, когда он грубо проводил ладонью по головке члена. Он воспользовался воспоминанием о том, как его обхватили и притянули ближе её руки, когда стенки её влагалища начали пульсировать вокруг толкающихся внутрь неё пальцев, и представил, каково было бы, будь она под ним, таким же образом побуждая его глубже и сильнее вонзить в неё член.       Пока он будет набирать темп, она прижмётся головой к подушке, выгибая шею и постанывая ему в ухо, когда он будет посасывать чувствительную область чуть ниже её челюсти и пощипывать обнажённый сосок большим пальцем. Он дождётся, когда она вопьётся пальцами в его ягодицы и вдавит ноги в кровать, встречаясь с его бёдрами, а затем он захватит её рот своим и станет обводить пальцами клитор, пока её мышцы не сожмутся вокруг него, и они оба будут вынуждены прервать поцелуй, кончая.       — Чёрт…       Он резко остановил движение, сжимая основание члена и с шипением поднимая голову, когда его сперма выплеснулась на стену. После того, как в плитку ударила вторая струя, он возобновил свои движения, на этот раз медленнее, продлевая удовольствие и исторгая ещё пару струй.       Наконец излившись, он высвободился и, тяжело дыша, прислонился лбом к ладони на стене. Он был и удовлетворён, и не удовлетворён одновременно: в то время как было неописуемо иметь возможность использовать реальные воспоминания, а не просто фантазии, чтобы предаваться рукоблудию, у него было чувство, что он никогда не будет полностью удовлетворён, пока не получит её целиком, пока Сакура не будет принадлежать ему и он не сможет заниматься с ней любовью столько раз, сколько она захочет.       Он глубоко вздохнул и поднял голову, схватив бутылку шампуня.

***

      Сакура пялилась на себя в зеркало туалетного столика.       С её волос всё ещё капала дождевая вода, хотя она сменила мокрую одежду на халат. Под конец она промокла насквозь, потому что не чувствовала необходимости спешить домой: прогулка сквозь летнюю бурю почему-то казалась умиротворённой, и это соответствовало её настроению после того, что случилось.       Того, что случилось…       Она склонила голову набок, чтобы ещё раз взглянуть на слабый синяк на шее, оставленный Какаши, когда он прижимал её к дереву.       От этого воспоминания её пронзила вспышка желания. Даже сейчас её нервы трепетали при мысли о нём. Он заставил её чувствовать себя так… так…       Что ж, она не совсем знала, как это описать. Дело было вовсе не в том, что Саске был плохим любовником, хотя он никогда не заставлял её кончать так быстро. И было правдой, что желание, которое она испытывала к Какаши не было похоже на то, которое она когда-либо испытывала к своему мужу.       Но она множество раз желала Саске в течение их брака, и её всегда удовлетворял их секс. Она должна была признать, что сама была несколько удивлена этим фактом, но Саске никогда не был эгоистичным любовником: они потеряли девственность друг с другом, и когда он кончил раньше неё, он уделил время тому, чтобы довести её до оргазма пальцами и ртом.       Её тело запылало от этого воспоминания и от воспоминаний о временах после этого, но это лишь ещё больше сбило её с толку.       Она не понимала, что происходит… с Саске, с Какаши, с ней самой. Её беспокоило то, что она сидела, спокойно сравнивая любовные ласки своего мужа с тем, что она знала о ласках Какаши. Она понимала, что должна бы потерять самообладание, как после смотровой. Она понимала, что должна хотя бы чувствовать себя более виноватой. Но в тот момент она действительно не чувствовала ничего, кроме странного спокойствия, какой-то отдалённой растерянности и затяжного удовлетворения от оргазмов, доставленных ей Какаши.       Она подумала, что, возможно, диссоциирует, отделяет своё сущностное «я» от того, что сделала со своим сереброволосым бывшим учителем под деревом в разгар бури.       Это имело бы смысл. У неё всегда была склонность к этому — отсюда и Внутренняя Сакура… Но это был не тот случай, когда Внутренняя Сакура взяла верх… Да, её действия в пабе были спровоцированы её прямолинейным альтер эго, но именно Сакура охотно держалась с Какаши за руки под столом. Именно Сакура просила его не останавливаться, когда он сказал, что поцелует её. Именно Сакура почти умоляла его заставить её кончить. И именно Сакура вытянула руку, предлагая ему притянуть её к себе для последнего, нежного поцелуя, прежде чем она уйдёт.       В отражении она увидела, как покраснела, а её сердце пропустило удар. Было в этом поцелуе нечто такое, от чего было сложно сожалеть о случившемся.       Она не знала почему, но мгновение спустя спокойствие внезапно рассеялось и появившаяся на губах лёгкая улыбка исчезла…       Саске будет очень больно, если он когда-нибудь узнает.       При мысли о том, что почувствует её муж, если узнает, что она сделала, глаза Сакуры наполнились слезами. Она знала, что глубоко не безразлична ему, даже если он редко говорил об этом (или показывал это), и что-то вроде этого раздавит его, потому что, в то время как Саске не доверял почти никому, он доверял ей.       И она разрушила это доверие.       Её сердце сжалось. Она представила себе его лицо, если он узнает… то, как он попытается скрыть боль, которую испытает от её предательства, то, как он закроется от неё… и, вероятно, от всех остальных тоже.       Её сердце заныло.       А затем у неё в голове промелькнуло непрошеное воспоминание о лице Какаши, когда она отвергла его утром не так давно, за ним последовало воспоминание о его лице, когда она смотрела на него через кофейный столик, и о выражении его глаз, когда он сказал ей идти домой ранее этой ночью.       Теперь по её щекам текли слёзы. Она не понимала, что делает. Она ненавидела саму мысль о том, чтобы причинить Саске боль, но она ненавидела и мысль о том, чтобы причинить боль Какаши. А она причинит ему боль, теперь она это знала. Его признание в её гостиной не было шуткой и не было какой-то уловкой, чтобы затащить её в свою постель. Она никогда и не верила ни в то, ни в другое, но его действия в отношении неё, в отношении Сарады… они были искренними.       Она закрыла лицо руками, прижала ладони к глазам и начала всхлипывать… а потом заплакала ещё сильнее, когда поняла, что больше всего в этот момент ей хотелось, чтобы пришёл Какаши, обнял её и сказал, что всё будет хорошо.       Какаши. Не Саске.       Она подавилась рыданием. Саске будет очень больно…       С мокрыми волосами и всё ещё льющимися из глаз слезами Сакура поднялась и забралась в постель, свернувшись в клубок и натянув одеяло до подбородка. Ей хотелось заснуть и проснуться, чтобы всё снова стало простым, чтобы она понимала, где её место и что ей делать со своей жизнью.       Но она знала, что это невозможно. Да, в смотровом кабинете она переступила черту, но сегодня вечером она забежала за неё без возможности вернуться. Она не могла отменить это, и, что ещё хуже, она не могла заставить себя хотеть отменить это: была часть её, бóльшая, чем следовало, которая не променяла бы эту ночь ни на что на свете, независимо от того, что говорила остальная её часть, независимо от того, сколько раз она думала о полном боли лице Саске.       Но хуже всего было то, что та её часть, которая отказывалась сожалеть о событиях под деревом, не была одной лишь Внутренней Сакурой.