4. (Не)сложно быть человеком

      Луиза могла бы сказать, что все было хорошо, но нет, не было совершенно. Вернувшись с таинственного собрания старост, после которого от обычных, можно сказать, повседневных вопросов о том, что там обсуждалось и ведалось его прекрасным величеством Томом Риддлом, Лейсан и Джанет вяло отмахивались, если и говоря, то явно ничего путного. Чаще всего на него и его напыщенность просто жаловались, и, в принципе, это было обычным делом, но не в таком количестве. Именно потому, что это было главной и единственной темой, вынесенной из собрания, Луиза поняла, что речь велась там о чем-то важном и довольно секретном. Луизе нельзя было знать о чужих тайнах: ее в тот же момент начинало буквально трясти от снедающего изнутри любопытства, от которого она постоянно старалась отмахнуться, но выходило плохо.       Лейсан и Джанет скрывали секрет невероятно хорошо, настолько, что даже вспыхнувшая вместе с Луизой на первых порах Гермиона к концу недели решила, что ее названная сестрица поехала мозгами и весьма сильно, раз не могла оставить их в покое. Где-то Луиза с ней соглашалась: она поехала мозгами, но не только поэтому. Ее волновала сама Гермиона, волновала тайна старост, из-за которой график их дежурств поменялся и участился, волновал побледневший профессор Дамблдор, не предложивший ей чая после выполненного дополнительно эссе, как он делал раньше, волновала крестная, то есть профессор Нотт («да-да, я помню, еще раз покажу свою особенность, как твоей самой любимой ученицы, и ты меня стукнешь хорошенько. Ай! Да за что?»), и профессор Слизнорт, заметивший результаты приготовленного в его лаборатории зелья только после того, как Розье гадко пошутил над уровнем мозгов, как-то связав его с цветом волос (Луиза не расслышала, как именно, а переспросить не было возможности — Джанет сцепилась с ним языками и рассеянному профессору пришлось вмешаться в разгорающийся конфликт между факультетами).       В общем и целом, к концу недели голова девочки-фантазерки была забита догадками и разгадками на пустом месте, нервно бьющимися в подсознании мыслями, не желающими вылезать оттуда и донимающими ее, постоянными подозрениями и прочими глупостями. Можно было бы сказать, что все шло так, как надо (и так, как обычно с ее привычкой совать курносый нос куда не следует), но что-то беспокоило и не давало покоя. Луиза чувствовала, что прямо за ее спиной разворачивается какая-то интересная история, а ее забыли позвать не то, что сыграть там какую-то роль (она уже привыкла к статусу второстепенной героини в чужих сюжетах и почти не расстраивалась по этому поводу), а даже посмотреть. Как будто ее имя было настолько незначимым, что о нем все забыли, вычеркнули за невзрачностью и благополучно не вспомнили.       Даже у тихой Гермионы, которая, наоборот, пряталась от всяких историй, что-то происходило. Вокруг Луизы буквально бурлила жизнь, она чувствовала, как у всех что-то творится, поступки получают результаты и вечно кто-то, что-то или всё вместе взятое выводит на эмоции, но у нее этого не было. На эмоции ее водили рассказы других, проблемы других — вот и все, что было в ее не такой уж занудной, горячо любимой, но все же какой-то не такой жизни.       Ей это совершенно не нравилось. Более того, внутри Луизы все поднималось в возмущении от настолько явного пренебрежения. Она готова была в пламенной речи высказать, насколько неправильно так часто отставлять ее на второй план советчицы, слушательницы и шута в миниатюре, но сложно было понять, кому именно стоило отправлять претензии, так что она лишь молчаливо дулась. Не долго — на большие промежутки времени обид или ненависти никогда не хватало. Луиза отвлекалась, переключалась, с головой окуналась в кружащую вокруг нее жизнь и ярко улыбалась.       Потому что иначе она не могла. Иначе с ее характером, не стремясь постоянно к чему-то светлому, не веря во все хорошее, она довольно быстро погрузилась бы в меланхолию и утонула в ней. Луиза иногда чувствовала себя задыхающейся в задавленных эмоциях волшебницей, которая безвольно бьется о толщи воды, стараясь всплыть, но ничего не получается. Подобные состояния мелькали в ней недолгими вспышками, и она с радостью погружалась в ощущение беспомощности. Только вот, к следующему утру от него ничего не оставалось. Еще вечером тонувшая в грусти Луиза спустя ночь была спокойной, рассудительной и готовой к новому дню. Каждые новые сутки — новая жизнь, терять которую она боялась. Время и так бежало слишком быстро (еще вчера было Рождество, какие экзамены?), так что, трать она его на лишние, неразумные и взявшиеся из ниоткуда переживания, ничего бы не осталось.       Из двух зайцев Луиза в этих ситуациях старалась выбрать того, поймать которого легче, даже не глядя в сторону скрывающихся на трудном пути серых ушек. Наверное, это было неправильно, но она привыкла к выбранному способу и всем нутром не хотела отказываться от него. Было бы глупо начать стараться выделиться, приманить к себе интересные ситуации и случаи гаданиями, заговорами над свечками и прочим бредом, о котором втихомолку шептались другие ученицы в гостиных, скучковавшись и запуганно оглядываясь по сторонам.       В этом плане Луиза придерживалась мнения, что все хорошее и плохое придет само, как только настанет время. Лишняя суета же, попытки выбраться из статуса второстепенной героини, часто раздражающего ее, но не настолько, чтобы сильно переживать по этому поводу, лишь приводили душу в смятение. Она превращалась в сгусток взрывоопасной энергии, в любой момент готовой выбросить поток злости на окружающих, а это отнюдь не было хорошо. Наоборот, эта грань характера Луизе никогда не нравилась, и она старалась бороться с ней. По сути, уж лучше прожить хорошую тихую жизнь, чем попадать на каждом шагу в неприятности, ошибаться, делать больно и получать от мира удары, на вынос которых нужно множество внутренних сил, которых, она боялась, в ней нет.       Луиза была слабой, суеверной и узко мыслящей в этом плане. Наверное, только поэтому она не могла похвастаться интересными рассказами или постоянными новинками. Плохого ничего не было, хорошего — тоже, но не всем же быть звездочками на небосклоне жизни.       Она сделала глубокий вздох и сфокусировала взгляд на раскрасневшейся Лейсан. Румянец, проступивший на ее щеках, имел легкий розовый оттенок и красиво смотрелся вкупе с веснушками, не вызывая мысли о болезненности, когда появлялся. Когда краснела Луиза, она превращалась в задыхающийся огромный помидор с двумя маленькими глазенками на круглом лице.       — Взял и схватил, понимаете! Я для него игрушка или кто? — прервав воцарившееся молчание, воскликнула она, после чего грубо сорвала с земли горсть зеленеющей под теплыми апрельскими лучами травы и принялась нервно перебирать ее длинными пальцами. Луиза заметила, как несколько крох земли упали на клетчатую юбку, но Лейсан, не обратив внимания, продолжала мять, рвать и сворачивать яркие ленточки, глядя неспокойной мглой глаз на возвышающийся величественный замок.       Был вечер пятницы, круглый алый диск Солнца закатывался за горизонт, рассыпавшиеся группки вылезших на тепло учеников, словно сонные мухи, только раскрывающие крылышки после долгой зимы, виднелись то тут, то там. Обычной компанией, уже успевшей приесться окружающим, четыре пуффендуйки сидели под расправившим величественные тяжелые ветви дубом на невысоком холме, заняв, по их скромному мнению, лучшую позицию на всей территории вокруг замка. Левее и немного дальше плескалось озеро, к которому спускались трое пятикурсниц с галстуками Когтеврана, несколько желтых окон-глаз школы открылись и наблюдали за ними с возвышенностей башен, ветер лениво перебирал распущенные волосы, а сами волшебницы, уставшие после долгой недели занятий и мало шевелящиеся, наслаждаясь природой, вслушивались в дрожащий от раздражения и чего-то еще голос Лейсан. Чего еще — та умалчивала, но все всё прекрасно понимали.       Абраксас Малфой, висевший на повестке дня одним из главных пунктов обсуждения, не только доводил ее до белого каления, но и заставлял своим присутствием колени подгибаться, а сердце бешено колотиться в груди. Лейсан предпочитала умалчивать об этой стороне их взаимоотношений, но, по скромному мнению Луизы, об этом давно знал весь Хогвартс, за семь лет уставший наблюдать за непреклонностью одной и бараньей настойчивостью второго. Своеобразное шоу, сериал длиною в жизнь, целый роман о любви и полное отсутствие хорошего конца. Никто не позволит чистокровному волшебнику вступить в брак с нечистокровной девочкой, и об этом знают все, кроме самого Малфоя, живущего в розовых очках вседозволенности.       Луиза громко вздохнула и прикрыла глаза. Ей всегда хотелось, чтобы ее будущий партнер так иногда закидывал ее на плечо, как сделал Абраксас, вызвав в Лейсан волну гнева. Лежа ночью, Луиза даже придумывала, как это будет, проигрывала в голове ситуации и, бывало, чуть ли не визжала в подушку от дозы умиления в крови. Сейчас же это происходило с Лейсан. Опять не с ней.       — Не самый лучший способ добиться от девушки согласия на свидание, — буркнула Джанет. Она положила голову Луизе на колени и закрыла глаза, расслабленно слушая разговоры и комментируя. Луиза медленно перебирала ее золотые волосы, путаясь пальцами в мягких пушистых прядях. Солнечные лучи скользили по бледным щекам, цепляясь за ресницы и падая каплями на ее лоб, сползая и теряясь в разметавшихся волосах, заползая Луизе на руку и целуя рассыпавшиеся на кисти родинки.       — Вот! — громко согласилась Лейсан. — Я уже отказалась, так что тащить меня силой не было никакого резона. Он только больше отталкивает таким поведением!       Луиза чуть приподняла подбородок и прищурилась. Свет попал ей в глаза и, не видимо для нее самой, медовые радужки красиво заблестели, напитываясь оранжевыми лучами, отражающимися в них.       — Так вот где ты пропадала после Рун. Где вы были?       Лейсан резко опустила голову, спрятав взгляд на несколько мгновений, и крепко сжала травинки в ладони. Засмущалась. Луиза слабо улыбнулась, наблюдая за тем, как та собирала мысли в кучу, и наклонила голову к плечу, не отводя внимательного взора и (пока еще) терпеливо ожидая продолжения рассказа. Гермиона, прислонившаяся к толстому стволу дерева и делавшая вид, что читает книгу (уж Луиза знала, что она вслушивается, хотя и не хочет показывать этого, вся недоступная и возвышенная в отличие от них, простых смертных), полностью отвлеклась от страниц, а Джанет приоткрыла один глаз, скосив его на прикусившую пухлую губу, скрывая непроизвольную улыбку, Лейсан.       — Мы гуляли. Точнее, он таскал меня за собой, болтал и пытался разговорить, пока я предпринимала неудачные попытки сбежать.       — Неужели все было так плохо? — со смешком спросила Луиза.       — Просто ужасно!       Джанет фыркнула, Гермиона со слабой улыбкой качнула головой. Лейсан никто не поверил. Заметив это, она обиженно уставилась на волшебниц и свела брови в недоумении. Ее еще несколько секунд назад смущенное лицо сейчас превратилось в мордашку ежика, выставившего иголки и готового защищаться.       — Тебе сто процентов понравилось, — с колен Луизы проворковала Джанет.       — Да-да-да! Ты прямо светишься!       Лейсан вытянула руку в сторону и выкинула помятые и измученные травинки.       — Тебе же понравилось! — не сдержав смеха, прошуршала Луиза, сгибаясь пополам. Лицо Лейсан, ее тон, румянец, сначала принятый ею за раздраженный, а сейчас лишь подтверждающий ее смущение, вдруг показались ей настолько веселыми вкупе с тем, что она гуляла с Малфоем, пусть и пыталась сбежать (в этом было глупо сомневаться, учитывая, что та старалась во взаимоотношениях с ним следовать здравому смыслу), что она просто не могла долго сдерживать смех, хотя, честное слово, прикладывала к этому максимум своих душевных сил. Их пока хватало, и на этом спасибо.       — Мне не понравилось.       — Совсем?       Лейсан глубоко вздохнула, вновь прикусив нижнюю губу и принявшись водить по ней зубами, обдумывая переживаемые эмоции. Ей было сложно признаться, что настойчивость Малфоя, гармонично мешавшаяся с шармом, аккуратностью и осторожностью подкупали ее, но и ответить отрицательно она не могла, прекрасно понимая, что девочки всё осознавали и знали больше, чем она хотела бы. Даже не так, Лейсан готова была рассказать все на свете, но она боялась признаться в первую очередь самой себе, что давно уже сдалась под давлением уловок и ухаживаний Малфоя. Это могло значить, что она проиграла.       Проигрывать Лейсан просто терпеть не могла.       — Не знаю, я запуталась, — она подтянула к груди колени и положила на них подбородок, переведя взгляд на волнующееся неподалеку озеро. Гладь, цветом совпадающая со мглой ее глаз, жадно притянула к себе внимание волшебницы и всколыхнулась, словно загордившись тем, что та обратила на нее внимание. — Я боюсь что-то говорить, что-то загадывать…       — Ты влюбилась в него по уши, девочка, — перебила ее Джанет всезнающим тоном и зажмурилась, довольно улыбаясь. Луиза легонько шлепнула ее по плечу и опустила голову, пряча улыбку. Она прямо чувствовала, как разгорячившийся взгляд тут же повернувшейся к ним Лейсан прожигает насквозь.       — Еще как влюбилась, — подтвердила общую мысль из-за спины Гермиона.       — Да вы издеваетесь! — вскрикнула Лейсан, подхватив с одеяла, на котором они расселись, подушку и швырнув ее в Луизу. Та захохотала, пригнувшись, красные волосы взметнулись в воздух, замерцав яркой вспышкой в солнечных лучах, и подушка прилетела в книгу, которой тоже хохочущая Гермиона прикрывала лицо. Следующая ударила прямо по ойкнувшей Джанет, перехватившей ее и зашвырнувшей обратно.       Лейсан откинулась на локти, уклоняясь, Луиза резко распрямилась, чудом избегая столкновения носов с поднимающейся Джанет, и схватила прилетевшую от Гермионы ей в спину подушку, вместе с ней накинувшись на смеющуюся и барахтающуюся Лейсан.       — Влюбилась-влюбилась-влюбилась!       — Нет! — сдаваясь под натиском, слабо дернулась Лейсан и вытянула руки из-под подушки, обхватив Луизу за талию и навалившись на нее. Та перекатилась, сильно не сопротивляясь, смеясь и тяжело дыша, чувствуя, как к лицу прилила краска и легкие привычно сжались, пока жара распространялась по телу горячими путами. Небо окрасилось в перламутрово-красный, и закатное Солнце почти полностью спряталось за водной гладью.       Вдруг сверху прилетела еще одна подушка, в воздухе взметнулись золотые волосы, и подскочившая Джанет мелькнула в поле зрения. Луиза резко притянула руки к лицу, закрываясь, вздернула ноги в воздух, неловко стараясь подняться, и вновь захохотала.       — Чур никаких детей! — взвизгнула только, за что получила подушкой уже от Лейсан, перевернувшейся и вновь вставшей в боевую стойку с отнятой хитростью поражения у Луизы подушкой.       Гермиона совсем отложила книгу, с улыбкой глядя за начавшейся шуточной дракой, но не присоединилась. Луиза только раз успела глянуть на нее, когда пыталась отдышаться, и увидела странную тоску в ее по-оленьи нежных глазах, пронзившую насквозь. Что-то в Гермионе было не так. И ей вдруг безумно захотелось выяснить, что именно.

***

      Вывалявшиеся в земле и траве, грязные, уставшие, тяжело дышащие, но довольные, словно три редиски, Джанет, Лейсан и Луиза вернулись в гостиную. Гермиона, несшая большую часть вещей, оставшейся с их своеобразного пикника без еды (всем просто было лень идти на кухню) по причине собственной чистоты, мрачно наблюдала исподлобья за тем, как волшебницы, шутя, изредка переговариваясь и взрываясь хохотом, шли впереди. В начале ей и правда было весело: выражение лица Лейсан, которую, словно лисицу, поймали за хвост, беспричинная радость за признанную влюбленность, которая охватила девочек, теплый вечер, красота которого была достойна кисти лучшего художника, смешались в ней, заставив тоже поддаться смеху, пусть и не такому сильному, и несколько раз кинуть прилетевшую в нее подушку в ответ. Но сейчас все это угасло, испарилось, словно и не появлялось.       Гермиона избегала радостных чувств, боясь лишиться их так же, как лишилась в прошлой жизни, как лишилась в этой, когда Том оттолкнул ее вслед за тем, как она постаралась оттолкнуть его, и она ушла, сделав в ответ больно и ему. Она самой себе казалась глупым ребенком, но детское счастье, читавшееся по лицам девочек этим вечером, не отпечаталось на ней. Она словно была другой, чужой, инородной среди них, и это заставляло ее нервничать и злиться на саму себя.       Зачем она портила настроение своим присутствием им, зачем привязывалась и привязывала, если все закончится, если она опять все испортит? Зачем был их смех, влюбленность Лейсан в человека, с которым ей не суждено быть, светящаяся Луиза, оживленная, хоть и часто склоняющаяся к настроениям Гермионы, Джанет? Зачем это все? Чтобы сделать ей больно, чтобы показать, что она и их жизнь испортит?       Гермиона не знала. Она делала себе больно, находясь рядом, но при этом не могла сделать и шага в сторону. Ее словно привязали их глупые по сравнению с войной и смертью проблемы, яркие чувства, тихие разговоры и постоянное тепло, идущее друг к другу. Они вдруг стали чем-то важным, и Гермиона хотела на все сто процентов почувствовать их, дать максимум своей любви и получить ее в ответ.       Именно поэтому она написала графу Поллоку. Именно поэтому она с трудом, ценой кучи нервов дожидалась субботы — дня посещения родителей раз в две-три недели, когда тот обещал прийти и передать ей желанную склянку с избавлением от эмоций. От эмоций, на которые ее выводило прошлое. Гермиона испытывала жгучий стыд за то, что она пытается предать Гарри и Рона, потерять прикосновения цветущей Джинни и запить горьким ядом обновления любовь родителей, но она просто не могла иначе.       Гермиона была человеком намного больше, чем они все вместе взятые, и эта человечность ее топила. Еще немного в подобном безумии — и она пустит пулю себе в висок.       Мешаясь между прошлым и не наставшим будущим, храня в себе могилы множества волшебников, нося крест предательницы, изменщицы и спасительницы одновременно, она задыхается. Сейчас Луиза хохочет, выпутываясь из-под руки Джанет и первой ускользая в ванную, за которую у них началась шуточная перепалка, а там, давно, похоже-ярко и живо смеется Джинни Уизли и льнет обнимать Гермиону, чтобы незаметно уговорить ее посетить их с мальчиками тренировку. Здесь Лейсан у круглого зеркальца плетет себе косу, собираясь на дежурство, а там несносная соседка Лаванда болтает и шебуршит, рассказывая о прошедшем дне.       Здесь Том Риддл с обидой смотрит на нее, переживая их глупую подростковую драму, а там… там Волдеморт пытается поймать ее и убить. Морально, не физически, хотя до последнего с его психическим состоянием недалеко.       Гермиона громко сглатывает и тихо приподнимается, чтобы выйти из спальни. Она осторожно обходит склонившуюся к тумбочке перед кроватью Джанет, что-то ищущую, и просачивается сквозь тень в проход, бесшумно прикрывая за собой дверь. Она задыхается. От проведенного хорошего дня с девочками ей плохо, в голове мелькает множество воспоминаний утерянного, утерянного из-за нее, и она не может сделать и вздоха. Она вылетает прочь из гостиной Пуффендуя, не оглядываясь на бросивших ей в спину странные взгляды четверокурсников, собиравших вещи и готовившихся расходиться, проносится мимо приоткрытой двери на кухню и взлетает по полутемным лестницам.       Чем быстрее она бежит, тем сильнее задыхается физически, кровь бьет в ушах и пульсирует по всему телу, сердце бешено колотится в горле, а легкие сжимаются под натиском цепей вины. Гермиона притягивает ладонь к груди и врезается ногтями в кожу, сминая рубашку, хрип срывается с ее губ, и она минует следующий пролет. Гарри и Рон хохочут ей на ухо, утягивая в очередную авантюру, профессор Снейп морщится над ее зельем, Симус подрывает свой котел, Невилл грохается в обморок в теплице, Пэнси кидает очередную колкость и шлепает по заднице, пока она, закатив глаза, проходит мимо, на что Малфой хмыкает, а Забини сдерживает смех, притягивая ладонь ко рту.       Одно лицо за другим, десятки, сотни улыбок и грозных гримас, Фред Уизли бросает очередную колкость ее запретам и запускает с Джорджем фейерверк, а потом Гермиона видит, как его размазывает по стене. Она бежит по коридорам Хогвартса и ей кажется, что она бежит по руинам, потеряв обувь и порвав юбку. Она бежит, а ее след берет Сивый, как в тот, последний раз. Дыхание спирает, секунды растягиваются, Гермиона залетает в нишу, буквально силой заставляя себя врезаться в стену и от разнесшейся по телу пульсацией боли прийти в себя.       Никто больше не умирает. Она в прошлом. Все хорошо.       Гермиона чувствует, как ее горло разрывают всхлипы, и сползает на пол. О, Мерлин, она готова выкинуть их улыбки, выкинуть их личности и все, произошедшее с ними, ради себя. Она хочет отказаться от единственного, что от них осталось — эмоций, которые они вызывали. Но кроме хорошего, кроме ее безграничной любви ко всем тем людям, она чувствовала боль. Боль, смешанную со стыдом. Нет ничего хуже этого. Воспоминания разрывали ее, размазывали по стенке и стыдили за то, что она все испортила, за то, что не смогла спасти их и спряталась в чужом прошлом, натянула на себя атлас невинности и прикрылась пыльцой искренности.       Она ударяет ладонями по полу, еще раз и еще. Ей хочется плакать и кричать, но предательские слезы не текут по щекам. Горло содрогается в рыданиях, но за этим ничего не следует. Все свои слезы Гермиона давно выплакала, запас подошел к концу, боль осталась. Боль, смешанная с виной. Вина в бессилии.       Она ударяет вновь и чувствует, как раздирает ладони. Хочется бить и дальше, пока то, что она чувствует внутри, хоть ненамного не выйдет в физической боли, и она уже заносит руки, когда кто-то перехватывает кисти. Гермиона открывает глаза, стиснутые так, что, как только веки приподнимаются, перед ними начинают плясать светящиеся круги, и дергается назад. В тени Хогвартса нависший над ней человек, опустившийся на колени, почти не различим.       Гермиона бешено старается вырваться из его хватки, словно дикий зверь бьется о прутья клетки, в которую его обманом заманили. Переломанная капканом лапа обжигает болью и заставляет метаться в безумии, не позволяя разумно оценить происходящее.       Обреченный полустон срывается с чужих губ, когда волшебник, охотник, то ли мучитель, то ли насмехатель, отпускает ее руки и вдруг дает пощечину. От резкого удара звенит в ушах, голова дергается в сторону и…       Гермиона пораженно моргает. Истерика отпускает ее на несколько мгновений.       Она смотрит над человека, склонившегося над ней, чувствует под дуновением сквозняка слабый аромат знакомых духов. Она втягивает его и начинает задыхаться еще сильнее. Вот кого точно не хотелось встречать в таком состоянии, так это Тома Риддла — виновника всего. Человека, из-за которого все происходит, из-за которого она здесь и из-за которого вечный снег в будущем порошит землю, залитую кровью и заполненную гниющими телами, которые даже похоронить некому.       Ее начинает неистово трясти, и Гермиона, всхлипывая и чувствуя, как горячие слезы впервые за долгое время омывают щеки, вновь начинает дергаться. Том, все еще плохо различимый в полутьме, удивленно что-то произносит и отпускает ее руки, позволяя замахнуться на себя, чтобы оттолкнуть, но, как только Гермиона касается его груди, отталкивая и пытаясь подняться на негнущиеся отяжелевшие ноги, он прижимает ее к себе. Притягивает резким движением, заставляя уткнуться носом себе в плечо. Делает то, что она не могла от него ожидать.       Том Риддл не умел сочувствовать и прощать тех, кто сделал ему больно. Гермиона сделала, пренебрегла им, отказалась от него перед последним возвращением в будущее, надеясь все исправить, и поплатилась его погоней. Гермиона отказалась от него, грубо поставив перед фактом окончания того волшебства, что между ними вспыхнуло: не было даже поцелуя, но магия влюбленности опьянила обоих и погрузила в дурман счастья, Том Риддл влюбился, влюбился в нее — вечно бегающую от него и фыркающую девчонку, а она сбежала.       Гермиона считала, что вся их глупая подростковая драма не должна была продлиться долго — они всего лишь держались за руки, если говорить честно, но что-то пошло не так. Она совершила ошибку, оступилась, заставила оступиться его и умереть еще больше людей, чем в первой битве.       Топот ног оборотня в лесу, вой на полную Луну и блики серебряного света, отчаянно скатывающиеся по коже и растворяющиеся во тьме. В той же тьме, в которой утонула Магическая Британия, подчинившись воле сумасшедшего Волдеморта.       Гермиона не могла раскрыть Тому будущего, а он чувствовал, знал, ощущал своей природной чуйкой, что она скрывает что-то важное. Он доводил ее своими играми по выяснению, он сам заставил ее так грубо отказаться от него: своим пренебрежением и замашками самовлюбленного павлина, самоуверенностью, самовлюбленностью и тем, что он никогда не воспринимал ее всерьез. Большую часть года, во время которого она была рядом с ним, Гермиона была уверена, что он лишь играется.       Кто знал, куда зайдет эта игра. И почему она чувствовала вину сейчас не перед всеми теми умершими людьми, а перед ним, этим юным мальчиком, смотрящим на нее впервые за все время настолько искренним и испуганным взглядом? Мерлин, она умела выводить его на эмоции. Жалко только, понятия не имела, за что ей дана такая способность.       Оторвав голову и уставившись ему в глаза, трясясь от сдерживаемых эмоций и противоречивых чувств, Гермиона ощущала, как он с нежностью обнимал ее. Его руки легко оглаживали ее спину, тепло от вечно холодных, но сейчас пылающих ладоней проникало сквозь взмокшую от пота одежду, и холод цепей, сжимавших ее сердце, постепенно отступал под натиском чего-то другого.       Гермиону тошнило от Тома настолько же сильно, насколько она не хотела, чтобы он уходил.       Именно от этого она отказывалась. От жизни в настолько разных эмоциях, от падения то в озеро самобичевания, то в небеса надежды, из которых ее выгоняли за отсутствием праведной репутации. Гермиона не отказывалась от людей, не отказывалась от воспоминаний, она просто… она просто признавала, что ничего уже не изменит, судьба благоволит сумасшедшему Волдеморту и стоит лишь подчиниться ей, чтобы следующий раз не уничтожить весь мир.       Так должно было случиться, так и будет.       Но сейчас Волдеморта нет. Есть Том Риддл. Он сидит на коленях перед истерящей волшебницей, которую должен был бы не переносить на дух, если и не ненавидеть. Его черная мантия щекочет кожу запястьев, теплые слезы отпечатывается на плече и ткани, падая с подбородка Гермионы. У нее входит в привычку плакать только с людьми, плачущими душой вместе с ней. В одиночестве ничего не выходит. В одиночестве — она самый страшный монстр из возможных.       Она старается заглянуть ему в глаза, чувствуя, как одно его присутствие вытесняет мучащие призраки прошлого, и замирает. Ни один всхлип больше не слетает с ее потрескавшихся губ и не поднимается к высоким сводам, передразнивая таящим эхом. Ничего. Том позволяет ей окунуться в черноту его взгляда, мягко обволакивающую, и несколько мгновений не выпускает Гермиону из объятий.       — Что случилось? — своей идиотской чуйкой понимая, что она вновь поддается его гипнозу, мягко спрашивает он. — Что с тобой, Гермиона?       Его голос пробегает по коже мурашками, закрадывается в самое сердце и врезается в него когтями, раздирая и разламывая панцирь, который она старалась создать, чтобы спрятаться хоть ненадолго от разрывающей ее боли. Его голос вонзается в нее шипами, заставляя кровоточить старую не зажившую рану, и в то же время стелется красными лепестками, мягко пряча отвратительное зрелище гниющей души. Его голос в полутьме пустого коридора Хогвартса — другого, но все такого же близкого и родного Хогвартса — кажется ей манной небесной.       Гермиона знает, что она будет ненавидеть себя завтра, будет ненавидеть уже этой ночью, ища оправдание своим поступкам и не находя его, потому что оправдания для нее давно закончились, но сейчас она тянется к Тому, тянется жадно, влюбленно, тянется так, как тянулся бы любой разбитый, разломанный и измельченный человек, находящий в другом ту силу, которая может спрятать ее на то время, когда она будет восстанавливаться и зализывать раны.       Гермиона сидела перед ним обнаженная. Вся ее черная, испещренная ранами, болью и стыдом душа была перед ним. Спросил бы он ее о секрете: о ее прошлом и его будущем, она рассказала бы ему все, введенная в транс его присутствием, его объятиями и голосом. Но он не спросил.       Гермиона притянулась к его лицу и коснулась губами подбородка. Она его не поцеловала, просто дрожащими, смоченными слезами губами дотронулась и замерла. Ее пьянила мягкость его бледной кожи.       — Прекрати, — пробормотал Том тихо. Гермиона не услышала, зажмурившись. Легче всего было представить, что она спит и не наступает на те же грабли вновь. Что она не влюблена в своего будущего мучителя до безумия. Что она не слабачка, которая не может отказаться от человека, от которого должна была отказаться. — Прекрати. Вспомни, что ты мне наговорила, и прекрати.       Он дернулся в сторону, разрывая объятия. Голова Гермионы от неожиданности наклонилась вперед, и она ударилась лбом о его плечо. Дура.       — Кажется, тебе лучше, — придавая голосу притворные ядовитые интонации, язвительно прошептал Том, заблестев глазами. Не было в них больше ни искренности, ни переживаний. — А раз так, то поднимайся и вали в гостиную.       Он отодвинулся от нее, подставив бледное лицо лунному свету. Красота его черт сменилась на бурю эмоций, мелькающую в глазах и мимике, бурю эмоций, которую спровоцировала Гермиона и которую он показал ей. Специально — видя, как ее взор приобретает виноватые оттенки, как она начинает осознавать все произошедшее и корить себя, он усмехнулся и поднялся, отряхиваясь с пренебрежением.       — Завтра с Пуффендуя снимут десять балов.       — Ты не можешь, — на автомате отозвалась Гермиона хриплым, словно прокуренным, голосом. Она притянула руку к горлу и механически принялась растирать его, чтобы отвлечься.       Сейчас она ненавидела себя и мечтала о зелье, что позволит ей нормально соображать, не поддаваясь чертовым чувствам. Она мечтала о субботе и графе Поллоке, который казался ей ангелом во плоти, призванным для того, чтобы облегчить мучения.       — Я не могу, а вот профессора — запросто. Не заблудись, Поллок.       Том бросил на нее последний взгляд, уверяясь, что она не впадет в ту же истерику снова. Но Гермиона молчала, опустив глаза в пол и сжав расцарапанные ладони. Пик кошмара прошел, она впадала в апатическое состояние. Ее психика стремилась к нему каждый раз, потому что именно в нем организм мог хоть немного передохнуть от вечного чувства вины, и боль, терзающая ее, схлынывала и притуплялась. Все до нового круга. Гермиона жила в личном Аду несколько месяцев.       Ей с трудом верилось, что из него можно выбраться.

***

      Луиза — раскрасневшаяся, улыбающаяся и явно что-то подозревающая, что Гермиона видела по скошенным на нее глазам, но предпочитала игнорировать, уткнувшись в тарелку за завтраком, — стояла напротив, сложив руки на груди. Для Гермионы, пылающей стыдом от воспоминаний о вчерашней истерике на плече Тома, после которой он сбежал, как самый последний трус, подобный взгляд был сродни нервному ожиданию. Стрельнет или нет лучник в яблоко на голове, промахнется и зарядит в глаз, либо попадет. Гермиона сидела скованной ланью перед охотником и глупо хлопала ресницами, стараясь спрятать гудящую голову за копной спутанных с вечера волос. Для ее и так взволнованного перед встречей с графом, пристыженного и разбитого состояния Луиза была пыткой.       Она это знала и с еле видневшейся на губах улыбкой продолжала издеваться над приемной сестренкой. Ей, казалось, доставляло удовольствие, как Гермиона нервно дрожала внутри (раньше в апатическом состоянии она не могла так волноваться, но свой отпечаток наложила и глупая встреча с Риддлом, и ожидание зелья, и любопытная Луиза, так что она впервые ощущала себя настолько разбито и подвласно эмоциям в одно время), и, была бы это не Луиза, так бы и было, но это была она — играющаяся и любящая, так что приписывать ей тиранские черты было глупо.       Хотя, когда она пару месяцев назад чуть не влезла в драку с Долоховым на виду у всего Хогвартса, Гермиона в ее благоразумии и добродетели так уверена не была.       — Значит, ты просто гуляла по коридорам после отбоя и никого не встретила? — возобновила свой допрос низенькая и неспокойная волшебница, и Гермиона мысленно застонала. Ей бы сейчас выпить крепкого чаю и с трудом пережить оставшиеся часы до встречи с графом, а потом завалиться отсыпаться за две ночи, а не искать очередные оправдания, лживыми комками сворачивающиеся у нее на языке и противно обволакивающие липкой смесью горло, мешая делать полноценные вздохи. — Гуляла одна?       — Одна, — кивнула Гермиона. Ей не нужно было смотреть на Луизу, чтобы прочитать по ее лицу, что она ей совершенно не поверила.       — И поэтому вернулась заплаканная и пахнущая мужскими духами?       — Я просто всплакнула, что тако… подожди, пахнущая чем?! — резко вздернув голову и почувствовав, как мозг размазался по стенкам черепа, почти крикнула вмиг проснувшаяся Гермиона. Слова Луизы задели за больное, возбудили жуткий стыд за воспоминания о вчерашнем вечере, злость на себя, агрессию в сторону Риддла, чувство вины перед ним и всем миром. И румянец на щеках. «Но это все от злости!» — сказал в голове голос Луизы и захихикал.       Гермиона почувствовала, как все у нее внутри плавится.       — Ты пахла мужскими духами. Нос меня не обманывает.       Гермиона посмотрела на нее как на дуру. На Луизу это совершенно не повлияло — она стояла и буквально лопалась от количества положительных эмоций, наполнявших ее, словно надутый воздушный шар. Круглолицая, красная и яркая, Луиза вдруг показалась Гермионе настоящим воздушным шариком, и вся злость отхлынула под приливом нежности к этой светящейся и неуклюжей волшебнице, каким-то образом умудрившейся забраться в самое сердце, не разрушая панцирь, как делал Риддл, а сохраняя его и ловко протискиваясь сквозь щели.       — Ничем я не пахла, — фыркнула Гермиона, стараясь взять себя в руки. Она осмотрела Большой зал, стараясь отключить лишние мысли и вновь влиться в жизнь прошлого, в которой она теперь застряла на оставшуюся вечность, швырнув в истерике маховик и разбив его, как только переместилась обратно. Она помнит, как ревела на плече у старого графа Поллока, сбиваясь, заикаясь и пересказывая ему произошедшее, как он отпаивал ее зельями и хмурился, когда она смотрела на него безжизненными глазами. Потом он дал ей пробу той смеси, что она ждала сегодня, только изобретенную и все еще выводимую им. Гермиона сделала новый вздох впервые за долгое время и отказалась от добавки.       Сейчас же она жаждала избавления. Как глупо и смешно — обрекла себя на мучения, решила, что готова нести свой крест, но как только ноги подогнулись и покрылись ранами от долгой ходьбы, побежала за помощью и отказалась от данных обещаний. Слабачка.       — Пахла-пахла! — засмеялась Луиза и крутанулась вокруг своей оси, взмахнув руками. Волосы красиво заблестели в солнечном свете, и несколько студентов посмотрели на нее, приклеившись восторженными взглядами к смеющемуся и такому настоящему в своей красоте лицу. Только она этого всего не заметила, плюхнувшись на скамейку и, опершись локтями о стол, придвинув свое лицо к сидящей напротив потерянной и болезненно-бледной Гермионе.       — Не пахла! — грубее, чем следовало, огрызнулась та, одним только тоном остужая весь порыв нежных эмоций Луизы. Она нахмурила темные брови, и несколько морщинок появились на ее гладком лбу.       — Что ты истеришь-то сразу, — обиженно свернувшись клубком, словно ежик, бросила она и отсела.       — Я не истерю, — процедила сквозь зубы Гермиона и зыркнула на нее. Злость, придавленная присутствием Луизы, вспыхнула вновь в ее душе вместе с неловкостью, нарастающей между ними, и слабым чувством стыда, поднявшим голову и старающимся ухватиться за как можно больше ниточек управления в ее смятенной душе. — Просто ты лезешь не в свое дело.       — Не в свое дело? — переспросила Луиза. Краска медленно сходила с ее щек, и еще несколько мгновений назад светящаяся радостью и счастьем, волной окатившим Гермиону, она застывала и серела так же, как и большая часть людей вокруг. — Ну, прости, больше не буду, — бросила, передразнивая язвительный тон Гермионы.       — Вот и хорошо, — понимая, что не стоило говорить этого, но все же вкладывая в слова все те эмоции, что Гермиона испытывала и скрывала, переживая их в одиночестве раз за разом, пряча от девочек, впитывая в себя и утопая в них, произнесла она. Она знала, что не нужно было, но что-то внутри, другая, более сильная и надменная в жестокости, окостеневшая Гермиона, управлявшая ей, как вчера, когда она, кажется, игралась с Томом, брала верх.       Это были вновь оправдания и вновь необычайно глупые. Гермиона всегда оправдывалась. Она словно уже и не могла по-другому.       — И почему разговариваешь со мной таким тоном? Я тебе не домовик какой-то, чтобы злость срывать! — вспыхнула Луиза и подскочила. Серость, в которую она погружалась, слетела тлеющей под натиском ее внутреннего огня маской, и она вылезла из-за стола, развернувшись и пойдя прочь.       Гермиона смотрела ей в след, не испытывая обычного желания побежать следом и все исправить, объясниться, извиниться. Она не чувствовала ничего. За злостью пришла подавляемая апатия.       Еще немного на таких эмоциональных горках, и она пустит пулю себе в висок.