Глава 6. Одиночество

      Что такое любовь? Раньше Фридрих считал, что любовь — это удел сильных людей. Сильных духом, сердцем и душой. Они способны на любые подвиги ради любви и самое главное — не боялись её. Фридриху казалось, что он недостоин столь светлого чувства. Солдат всегда был недостаточно смелым, недостаточно решительным и недостаточно сильным. Фридрих уже было смирился с тем, что любовь в его жизни никогда не окажется.       Но стоило появиться рядом с ним молодой журналистке по имени Теодора Эйвери, как жизнь Фридриха перевернулась с ног на голову. Теперь же Фридрих считал, что любовь — это окрыляющее чувство, дающее человеку то, что никогда не дадут деньги и другие блага. Благодаря ей он чувствовал себя живым и вдохновленным. Несмотря на то, что она дарит счастье или боль, она прекрасна, потому что заставляла Фридриха по-новому взглянуть на жизнь. Солдат понял: любовь заполнила его до краёв, словно он был сосудом.       Однако с новым чарующим чувством пришёл и страх. Но не за себя, а за молодую девушку. Война — самое ужасное время, которое можно было выбрать для выражения чувств. Но Фридрих пообещал себе подумать об этом позже. Ведь сейчас он всё ещё наслаждался тем поцелуем, что подарила ему Теодора Эйвери.       Солдат вышел из дома госпожи Ваутерс совсем недавно, но сердце и душа ещё мысленно находились в комнате мисс Эйвери. Медленно расхаживая по улицам Химворде, Фридрих прокручивал этот момент у себя в голове по несколько раз. Вот он стоит перед дверью её комнаты и собирается с силами. Затем, уже очутившись внутри и смотря в её прекрасное лицо, говорит о своих чувствах. А после этого Теодора высказывается сама, отчего у Фридриха всё замирает в груди, и целует его. Жадно, но трепетно и нежно.       Ариец сладостно прикрыл глаза и вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. О том, что это был не сон, ему доказывали слабо покалывающие кончики пальцев; губы, что хранили привкус сладкой карамели и помятый воротник рубашки, на котором сохранился запах сирени с её волос. Фридрих глубоко вздохнул и попытался собраться. Ему стоило спуститься с небес на землю и не искать спасение в любви, когда каждый день может стать последним.       Но почему-то Фридриху казалось, что любовь была необходима ему с самого начала, ещё с детства. Когда отец проявлял к нему одну лишь строгость, а мать никак не могла перечить главе семейства. Фридрих догадывался, чем могут кончиться его встречи с Теодорой Эйвери, однако гнал эти мысли далеко от себя, закладывая их в дальний ящик своего сознания. Его душа была наполнена любовью, впервые за всю его жизнь. И он не был готов расстаться с этим чувством так быстро.       Его шаги были еле слышны, до слуха долетали шелест деревьев, тихие разговоры горожан и дуновение вечернего ветра. Фридрих оглядывался на людей, направляясь вдоль улицы, и внимательно всматривался в выражение их лиц. Вечера всегда казались солдату лучшим временем суток для того, чтобы расслабиться и отпустить тяжелые мысли. Местные, хотя и имели изнуренные лица, слабо улыбались друг другу, заключали в добрые объятия и не стеснялись радостных возгласов. Фридрих расплылся в легкой улыбке, наблюдая за ними. Казалось, всё вокруг, даже воздух, было наполнено любовью и гармонией. Ариец знал, что это чувство продлится недолго. Но он по-настоящему хотел запомнить этот момент свободы и безмятежности.       Фридрих не заметил, как за раздумьями достиг окраин города. Уже начали прослеживаться очертания немецких казарм. Фридрих поднял взгляд на окна: во многих комнатах уже горел свет, некоторые же были поглощены в сумрачный полумрак. Из нескольких доносились приглушенные голоса, означавшие, что солдаты уже отдыхают. Молодой человек набрал в грудь больше воздуха и ступил на крыльцо казарм.       Оказавшись внутри, Фридрих встретил атмосферу ночных посиделок и запах сигаретного дыма. Солдат поморщился. Ступая вперед, он заметил, как в гостиной отдыхало несколько его сослуживцев. Мужчины расселись на старом диване и полу; рядом стоял небольшой столик, на котором находились несколько открытых бутылок пива. Густые пары от сигарет мягко окутывали комнату, несколько солдат стряхивали пепел в пепельницу, которая представляла собой железную крышку из-под консервной банки, и обратно подносили сигарету ко рту. Одинокая керосиновая лампа освещала гостиную; Фридрих сквозь полутьму смог увидеть смятые игральные карты в руках одного из них. Это заставило арийца слегка усмехнуться. Звуки речи нарушали тишину, однако солдаты старались вести себя тихо и переговариваться шёпотом. Кто-то рассказывал о сегодняшнем обходе в ближайшей деревне, другой про ухудшение состояния больного гауптмана. Услышав последние новости краем уха, Фридрих чуть нахмурился. Если гауптман скончается, то это весьма плохо отразится на армии в Химворде. Однако как человек, гауптман вызывал у Фридриха сущее отвращение. Поэтому ариец не слишком долго задержал мысль о нем в своей голове.       Молодой человек уже начал подниматься по лестнице вверх к своей каморке, когда один из солдат увидел его и окликнул.       — Эй, Фридрих, — заговорил он по-немецки. Фридрих оглянулся. Луц, долговязый парень с черными глазами, что был старше арийца на пару лет, вдохнул сигаретный дым и испустил его тонкой струйкой. Фридрих неожиданно для себя напрягся. Луц откинулся спиной на старое кресло, чуть покачиваясь на ножках и располагая руки на подлокотниках. Китель на нём отсутствовал, а нижняя рубаха была распахнута на несколько пуговиц у шеи и закатана до локтей. Открытую кожу рук покрывало несколько тонких белых полос шрамов. Луц выдохнул дым окончательно, и лицо его расплылось в язвительной ухмылке.       Он никогда не нравился Фридриху. Напыщенный и высокомерный, Луц всегда ставил себя выше других. Главными его козырями были физическая сила и талант ввязываться в драки. Но, какими бы грязными способами Луц не пользовался, он всегда одерживал победу. Поэтому в полку он и считается одним из лучших бойцов. По мнению Фридриха, Луц был настоящим воплощением свирепости и блефа. Однако Луц всегда использовал такие маневры, что его запросто могли сделать иностранным агентом. Вопреки всему, из-за отсутствия какой-либо дисциплины и выдержки, он резко падал в глазах вышестоящих чинов и так до сих пор оставался в ландштурме.       — Чего так поздно? — продолжил Луц. Он даже не скрывал, что дело вовсе не в беспокойстве. — Мы все тут тебя заждались, — на этих словах парень обвёл руками сидящих поблизости солдат.       — Д-дела были, — строго отчеканил Фридрих, отворачиваясь. Разговаривать с Луцем всегда нужно как можно меньше.       — Поэтому так вырядился? — спросил Луц, вновь затягивая сигарету. Сзади послышались приглушенные смешки.       — Н-не твоё д-дело, — ответил ариец. Фридрих спиной почувствовал, как Луц пожимает плечами, словно насмехаясь над ним.       — Как скажешь, — протянул он, чуть зевая. — Тогда скажу прямо: тебя искал вице-вахмистр. И уж поверь мне, он был в не очень хорошем расположении духа, –ариец повернулся обратно и взглянул на парня. Губы Луца вдруг приняли некое подобие звериного оскала. Фридрих неожиданно вздрогнул.       Не отвечая ничего Луцу, он быстро кивнул и поспешил наверх. Но неожиданно до его слуха долетели новые слова, что так презрительно сорвались со рта Луца.       — Кажись, у кого-то закончились любовные похождения.       Гостиная мигом заполнилась лающим смехом. Фридрих всегда давал себе обещание не обращать внимания на издевки Луца. Однако последняя фраза заставила его сильно насторожиться.

***

      Армейские ботинки тихо проходятся по деревянной лестнице, что скрипит от каждого движения. Фридрих двигается неспеша, словно раздумывая на ходу о чём-то. Вся эта ситуация и разговор с Луцем ему крайне не нравились. Однако ариец хорошо знал, что каким бы не был вице-вахмистр, он — хороший человек, который всегда внимательно относился к своим подчиненным. Рука солдата слегка касается старых перил и проходится вдоль поверхности, задевая кожей старое дерево. Пальцы его слегка дрожат, но он старается игнорировать это чувство.       Фридрих не мог понять, что он ощущал, стоя перед кабинетом вице-вахмистра. То ли это было чувство беспокойства, то ли слабого равнодушия. Однако единственное, что знал Фридрих — ему не нужно ждать хороших новостей. Иначе бы Луц с ним даже не заговорил. Фридрих в последний раз оценил свой внешний вид: белая рубашка так и сидела небрежно, китель отсутствовал, а волосы напоминали настоящее гнездо. Он совершенно не выглядел как солдат. Но ариец не стал волноваться по этому поводу. Ведь, если бы он отправился переодеваться, то весь его настрой канул бы в лету.       Раздался негромкий стук. Фридрих постучался, а затем притянул руку к шее и еще раз одернул смятый воротник. По ту сторону раздался еле различимый шорох. Потом последовала череда грубых шагов внутри и звонкий голос проговорил:       — Входите.       Фридрих приложил ладонь к дверной ручке и слабо сжал её. Что-то вдруг откликнулось в его груди, когда он резко повернул её в сторону. Стоило переступить порог кабинета, как Фридрих почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Молодой человек зашёл внутрь и прикрыл за собой дверь.       — Г-герр вице-вахмистр, — поприветствовал Фридрих, отдав честь.       — Вольно, солдат, — ответил мужчина.              Вице-вахмистр любил свой кабинет. В отличие от остальной служебной части ему досталась весьма просторная комната в ветхом жилом доме, который отвели под казармы. Кабинет был разделен на две части: одна была рабочая, а другая жилая. Здесь располагался стол, небольшой стул и несколько шкафов. В другой части комнаты находилась одноместная кровать, умывальник, две тумбочки и походная сумка с вещами. На части кабинет делил большой книжный стеллаж, что располагался прямо посередине. Здесь было не столько книг, сколько огромное количество документов. Светло-бежевые обои были аккуратно наклеены и совершенно не ободраны. Комната была светлой и чистой из-за балкона и двух небольших окон. Фридриху нравилась обстановка в этом месте. Всё здесь говорило ему о чистоплотности и порядочности самого хозяина.       Вице-вахмистр сидел за столом и подписывал какие-то бумаги. Когда Фридрих вошёл в кабинет, мужчина поднял на того глаза и посмотрел долгим пронзительным взглядом. Фридриху нравился вице-вахмистр как человек: веселый и добродушный, он действительно заботился о своих солдатах. И что самое необыкновенное, в отчаянные моменты Фридриху казалось, что вице-вахмистр заменял ему отца, только доброго и настоящего.       Но вот только сейчас в глазах вышестоящего по званию не было никакой искры. Меж бровей залегла глубокая морщинка, глаза слегка жмурились. Даже кончики его усов, в которых прослеживалась седина, словно были опущены вниз. Фридрих почувствовал, что действительно всё не так просто. Он незаметно сжал руки в кулаки и мысленно подготовился к своей участи.       — Здравствуй, Фридрих. Проходи и садись, — вице-вахмистр указал на другой стул, стоящий напротив стола.       Фридрих за два шага преодолел расстояние до стула и уселся на него. Молодой человек заметил, как вице-вахмистр оглядел сверху вниз его внешний вид исподлобья и нахмурился. Это заставило Фридриха напрячься куда сильнее.       — В-вы хотели меня в-видеть? — спросил Фридрих после короткого молчания.       — Да… Есть кое-что, — сдавленно произнес мужчина, словно слова давались ему тяжело. Бывшая беззаботность, что была так присуща ему, вдруг куда-то испарилась. Вместо неё появились стальные нотки переживания и силы, которые Фридрих раньше не замечал. — Обер-лейтенант хочет видеть тебя.       Фридриху показалось, будто что-то ударило его под дых. В легких мигом закончился весь воздух, а горло сжала невидимая хватка. Его глаза раскрылись от удивления, а рот не мог произнести ни слова. В груди вдруг начало зарождаться какое-то чувство, странное и пугающее. Фридрих не мог понять, что это, но ощущения были не из приятных.       Он безмолвно уставился на вице-вахмистра, пытаясь осмыслить услышанное. В голове тут же появились мысли: к обер-лейтенанту не вызывают просто так. Либо солдата хотят наградить или похвалить за успехи в службе, либо дать особое поручение, либо наказать. Фридрих прекрасно понимал, что награждать его не за что, а уж давать какие-то задания тем более. Остаётся только одно: Фридриха ждут большие неприятности.       — Н-нойманн? — переспросил ариец, хотя прекрасно знал ответ.       Вице-вахмистр ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Фридрих отвёл взгляд, пытаясь вспомнить, что такого он совершил за последние дни. Но на ум ничего не приходило.       — Н-не знаете, зачем? — вопрос прозвучал по-детски наивно, хотя солдат надеялся, что вице-вахмистр хоть как-то прояснит ситуацию.       — Ничего не могу сказать, мой мальчик, — устало выдохнул мужчина. — Единственное, что могу посоветовать — это быстрее разобраться с этим.       Фридрих опустил голову и задумался. Внутри нарастала буря из эмоций и чувств, что бурлили в нём. Ариец не мог сказать, что его ждало. Но было одно, что он понял: то чувство, что охватило его — было чувство скорой неизбежности.

***

      Подниматься по лестнице хорошо устроенного дома Альберта Нойманна было для Фридриха равносильно смертной казни. Он прекрасно осознавал, что вряд ли выйдет оттуда в хорошем настроении. В голове витал рой мыслей, которые Фридрих старался усмирить, но получалось у него скверно. В душе была пустота: молодой человек просто устал ощущать что-либо.       Обер-лейтенант Альберт Нойманн расположился в доме, который также находился на окраине города рядом с военными казармами. Но этот дом был хорошо обустроен: казалось, что до прихода немцев в доме действительно кто-то жил и заботился о внутреннем убранстве. Фридрих догадывался о том, что местных жильцов выселили, дабы предоставить место Нойманну и его людям.       Всю дорогу Фридрих старался не думать о будущей встрече с обер-лейтенантом. Единственное, что не давало покоя Блумхагену — проблема, из-за которой его вызвали. А страх ещё и усиливали слова Луца. Как бы Фридриху не хотелось, но мысли о взаимосвязи этой ситуации с Теодорой были довольно убедительными. Последнее письмо не дошло до Эйвери. Значило ли то, что его перехватили? И сделал ли это Луц, после чего доложил Нойманну?       Фридрих сжал челюсти, преодолевая ступеньку за ступенькой. Пальцы сжимали перила до белизны кожи. Ариец чувствовал, как деревянные занозы в очередной раз врезаются в кожу ладоней. Сердце отбивало глухой быстрый ритм, что заставляло Фридриха дышать глубже и чаще.       Химворде утопал в ночи. Сразу после посещения вице-вахмистра Фридрих отправился к обер-лейтенанту. На улицах уже не было такого большого количества людей, когда он шёл от дома госпожи Ваутерс. Вокруг стояла звенящая тишина, словно подтверждающая состояние Фридриха. Напряженность и опасность будто бы окутали его с ног до головы. Когда Фридрих поднялся на лестничную площадку, он остановился перед входной дверью. Глубоко вздохнув, он тихо постучал костяшками пальцев. Звук в тишине показался ему грохочущим. Сердце словно пропустило удар и замерло на несколько секунд. Фридрих не был готов умереть, но он был готов встретиться со смертью.       Рядовой солдат, что открыл арийцу дверь, презрительно оглянул его и приподнял одну темную бровь. Черты его лица были мягкими и выразительными, словно он был и не немец вовсе. Но взгляд, что заставлял внутренности леденеть, напрочь развеял первые впечатления о нём.       — Что нужно? — спросил он. Голос его был низким с сильным австрийским акцентом.       — М-мне н-нужно к обер-лейтенанту, — промолвил Блумхаген. Язык заплетался, а губы в очередной раз не слушались.       Солдат усмехнулся подобно Луцу и скривил рот.       — Фамилия?       — Б-б-блумхаген.       Солдат словно издевался над ним. Буквально все в части знали, кого представляет из себя молодой заикающийся сын майора. Фридрих опустил голову вниз, стараясь не встречаться взглядом с патрульным. Парень отошёл в сторону, открывая проход к двери, и одним кивком указал на неё. Фридрих вошёл в дом обер-лейтенанта.       Внутри дома также расположились командиры военной части и другие вышестоящие лица. Однако обер-лейтенант Нойманн считался главным в здешнем округе. До уха Фридриха доносились строгие голоса мужчин, что обсуждали планы будущих действий, и лязганье посуды. Очутившись внутри, ариец сразу же почувствовал разницу в атмосфере военных казарм и этого дома. Здесь не было той непринужденности и расслабленности, как в пристанище рядовых солдат. Мурашки вдруг неожиданно расползлись по телу, заставляя Фридриха содрогнуться. Не желая оставаться тут более, молодой человек отправился на поиски кабинета Альберта Нойманна.       На пути его также встретил патрульный, который непосредственно проводил его к обер-лейтенанту.       — Кто? — расслышал Фридрих, стоя за приоткрытой дверью кабинета. Голос, что донесся до его слуха, был узнан сразу же. Бесцветный, прокуренный, твёрдый — это было олицетворение Альберта Нойманна. Фридрих ощутил, как затряслись колени от этого звука, и сжал пальцы в кулак.       — Блумхаген, герр Нойманн, — ответил патрульный.       — Пусть войдет.       Фридрих не стал дожидаться разрешения со стороны патрульного и быстрым шагом зашёл в кабинет.       Убранство комнаты встретило его ярким светом керосиновой лампы, что отбрасывала тени на рядом стоящую мебель. В углах царил полумрак, отчего в центре сидящего Нойманна образовывался настоящий ореол света. Фридрих прищурил глаза. В нескольких шагах от него находился большой стол, за которым сидел обер-лейтенант. Дым от его дорогой сигары струился по воздуху, утекая в приоткрытое окно. Альберт Нойманн не глядел на Фридриха, он лишь слабо раскачивался на ножках стула, повернувшись боком к входной двери.       С приходом Фридриха патрульный отдал честь и удалился. Фридрих остался наедине с Нойманном. Голубые глаза арийца непрерывно смотрели на сидящего напротив мужчину. В груди всё так же было пусто, однако голова всё также продолжала гудеть. Молодой человек потер пальцы друг о друга, разогревая кожу, и мягко прикрыл глаза. Сердце отбивало размеренный ритм, но волосы на загривке встали дыбом.       — Д-добрый вечер, герр Н-нойманн, — произнес Фридрих, отдавая честь. На его удивление голос звучал твёрдо, даже с присутствием заикания.       Альберт Нойманн не повернулся на звук, всё также продолжая лицезреть вечерний Химворде в окно. Он вновь поднес сигару к губам и слабо втянул её. Фридрих заметил его руки, что были покрыты белесыми рубцами.       — Этот город вечером кажется не таким уж и привлекательным, — неожиданно сказал Нойманн. Его голос мигом разрезал тишину, отчего Фридрих тут же вытянулся, словно по струнке. — Вам так не кажется, солдат?       — Н-нет, герр, — начал Фридрих, однако губы его дрожали. — Я д-думаю, что г-г-город прекрасен всегда.       Обер-лейтенант улыбнулся краешком губ и, бросив тлеющую сигару в пепельницу, повернулся к Фридриху. Холодные стеклянные глаза блеснули в полумраке. Фридрих дернулся, когда встретился с ними взглядом. Ариец чувствовал, как его взор просачивается под кожу. Глаза колкие, стальные, напоминающие зимний лёд, смотрели прямо на него.       — Когда ваш отец попросил меня устроить вас в армию, мне хватило уважения и старой дружбы не поднять его на смех, — произнес Нойманн, не отрывая взгляда от лица Блумхагена, — ибо таким романтикам, как вы, только и стоит, что строчить любовные поэмы да бегать на свидания.       Фридрих ощутил, как что-то изнутри начинает разрывать его на части. Медленно и слишком больно, словно раскаленное лезвие ножа проникает в его сердце. Оно истекает не кровью, а чем-то другим, что более ценно для молодого солдата. В глазах появились мутные пятна, а очертания звериного взгляда Альберта Нойманна стало расплывчатым. Тени заплясали в замысловатом танце, цвета начали смешиваться. Однако единственный силуэт был виден настолько отчетливо, что казался ненастоящим. Зелёное платье слабо колыхалось в непонятном вихре, загорелая кожа была словно подсвечена солнцем, а мягкие каштановые кудри волнами обрамляли её лицо, столь нежное и трогательное. Но взгляд зеленых глаз оставался ярким, как будто в нём была искра, что заставляла всё вокруг оживать. Но любимый взгляд ничего не пробудил в солдате. Он лишь заставил его ужаснуться и еле слышно проронить:       — Нет…       — Вы узнаете это, Блумхаген? — голос обер-лейтенанта заставил Фридриха вернуться в реальность. Танец пятен и бликов резко прекратился, всё стало на свои места, а Альберт Нойманн всё продолжал сидеть за столом. Фридрих заморгал, стараясь прийти в чувство, и уставился на деревянную поверхность дорогого стола. На ней при свете одинокого и равнодушного света керосиновой лампы лежал маленький, но до боли знакомый конверт.       Ариец замер, всматриваясь в очертания дорогого сердцу клочка бумаги. Внутри образовалась дыра, что помогла Фридриху на миг забыть обо всех чувствах. Солдат сжал челюсти, мысленно настраиваясь на дальнейший разговор с Нойманном. Он предполагал, что всё так обернётся, но всей душой надеялся, что этого не случится.       — Откуда это у в-вас? — спросил молодой человек.       Нойманн ничего не ответил, он лишь взял в одну руку конверт и повертел его кончиками пальцев.       — Это не так важно. Главное — это то, что я узнал о своём солдате. А именно о его несоблюдении воинских обязанностей. Любовь — это наркотик. Она усыпляет нас, делает уязвимыми и, конечно же, заставляет забыться. Многие солдаты ищут утешения в женских объятиях. Но только я уверен, что если перед ними встанет выбор между службой и борделем, они непременно выберут первое.       Фридрих скривился, однако не проронил ни слова.       — Но знаете, Блумхаген, — вновь начал Нойманн, откидываясь спиной на стул. — одно дело просто развлекаться. Совсем другое подрывать порядок в части.       Голос обер-лейтенанта вдруг снизился на пару тонов. Арией сразу насторожился.       — Ч-что вы хотите этим с-сказать? — задал он вопрос.       Нойманн невесело ухмыльнулся, показав свой оскал.       — Вы связались не просто с девушкой, Блумхаген, а с американской журналисткой. Стоит ли вам напомнить, что Соединенные Штаты наши враги? Или вы настолько глупец, что считаете, будто бы это любовь до гроба соединила вас?! И ведь у вас не было даже мыслей о том, что эта женщина может являться иностранным шпионом.       С каждым разом голос обер-лейтенанта всё повышался и повышался. Под конец своего монолога он просто начал кидаться словами, отчего Фридриху словно вбили кол в спину — он не мог пошевелиться от страха.       — Посмотрите мне в глаза, Блумхаген, и признайте свою вину. Женщина-журналистка, да ещё и на войне. Она приехала сюда не просто описывать здешний люд. И вы, как солдат, абсолютно не узрели это, — Альберт Нойманн выдохнул и перевел дыхание. Затем продолжил своим бесцветным и равнодушным голосом. — Эту связь нужно прекратить, причём немедленно. Я заметил, что Химворде стал для вас слишком хорошим местом. Вы стали забываться, где вы находитесь, ведь уж точно не у себя дома. Моё решение таково: либо вы отправляетесь на фронт в запасные войска в Эльзас, либо американская журналистка прибудет в Германскую империю и будет находиться под контролем. Выбирать вам.       Фридрих ощутил, как из легких словно выкачали весь воздух. Его глаза широко раскрылись, а губы дрогнули. Его вновь пронзило то самое липкое чувство страха. Только вот сейчас оно было другим, ведь Фридрих боялся не за себя. В голове опять возник образ веселой Теодоры, но в следующий миг рядом с ней появляются мужские фигуры в темно-зеленой форме. Они кричат и бегут вперед, а затем хватают девушку за руки. Теодора извивается, пытается выбраться, слезы стекают по её лицу. Теперь зелёное платье выглядело грязно и помято. А в ушах сохранился её голос, полный беспомощности и ужаса.       Арийца передернуло.       — Н-нет, н-нет, — зашептал он. Голос его дрожал, словно лист на ветру. — П-прошу, не делайте ей б-больно. Я в-виноват и п-п-признаю свою вину. Я отправлюсь туда, к-куда вы с-скажите. Только, п-пожалуйста, не т-трогайте её.       Солдат ничего не мог с собой поделать. Его трясло от незнания того, что могло случиться с Теодорой Эйвери. Это он виноват. Он прекрасно знал, чем это всё обернется, что им нельзя быть вместе. Любовь действительно ослепила его. Только сейчас он подверг опасности ни в чём невиновную жизнь. Больше всего Фридрих надеялся, что Теодора останется в безопасности. Ведь солдат не сможет жить, зная, что погубил её.       Альберт Нойманн не обратил никакого внимания на состояние юного Блумхагена. Словно для него это уже было в порядке вещей. Другого поведения обер-лейтенант и не ждал. Фридриха это возмутило. Как можно вот так решать судьбу человека с полным бесчувствием на лице? Да ему же откровенно плевать! Обер-лейтенант просто хотел убрать помехи, что стали у него на пути. Фридрих сжал кулаки, борясь с желанием тут же наброситься на Нойманна и разбить его хладнокровное лицо в кровь об эту злосчастную деревянную столешницу. Молодой человек глубоко вздохнул, стараясь усмирить свой пыл. Нойманн же вновь перевёл взгляд на ночной Химворде, что был еле различим во мгле. Затем небрежным движением поправил воротник, одернул рукава и проговорил:       — Собирайте вещи. Машина выезжает завтра после полудня. И обещаю, что с вашей журналисткой ничего не случится, пока она находится в Химворде.       Фридриху больше не нужны были слова, срывавшиеся со рта Нойманна. Он услышал достаточно. Не сказав ничего, молодой человек склонил голову в знак уважения, после вновь отдал честь и буквально бегом ринулся наружу. Дверь кабинета противно скрипнула, когда Блумхаген оказался на лестничной площадке.       Альберт Нойманн проводил его внимательным взглядом. Рука его вновь потянулась к сигарам. Вытащив одну, обер-лейтенант закурил, борясь с собственным желанием рвануть вперед и разрушить комнату. На душе было неспокойно. Однако Нойманн лишь передёрнул плечами и обронил единственное слово, что затерялось в ночной тишине вместе с клубами дорогого табака:       — Мальчишка.

***

      Переписываться с Теодорой Эйвери всегда было для Фридриха невероятным занятием. С каждым письмом он ощущал что-то новое, неизведанное для себя. Мисс Эйвери открывала новые его стороны, о которых Фридрих прежде не знал. Даже борясь с волнением, он то и дело представлял в голове образ улыбающейся Теодоры, что с дрожащими от предвкушения руками читала его послание. Однако в этот раз всё было иначе.       У Фридриха не было времени раздумывать над словесными оборотами. Очутившись в своей каморке сразу после посещения дома Нойманна, солдат рывком вытащил один из последних листов бумаги и чернила. Рука его порхала так, словно Фридрих писал что-то на скорость. Наспех заправленная перьевая ручка иногда оставляла кляксы, но у Фридриха не было времени быть аккуратным. Он должен успеть.       Фридрих толком не знал, успеет ли дойти маленькая записка до дома госпожи Ваутерс к назначенному времени? Вдруг почтальон опоздает, и мисс Эйвери ничего не получит. Нет, Фридрих завтра сам оставит его в почтовом ящике госпожи Ваутерс. Так будет надежнее и быстрее.       Закончив строчить записку, Фридрих вновь начал чувствовать в своей груди что-то странное. Новые ощущения растекались по его жилам, задевая самые болезненные точки. Фридрих поморщился. Молодой человек встряхнул головой и пробежался по записке глазами: Дора, Завтра, после рассвета, возле нашего фонтана. Это очень важно. Буду тебя ждать,

Твой Фридрих.

      И тогда он понял. Чувство, что преследовало его вместе со страхом сразу после визита к вице-вахмистру вплоть до каморки, было одиночеством. Слабым и неприметным, оно будто бы напоминало, что совсем скоро Фридрих лишится самых близкий людей и товарищей. Одиночество наполняло его постепенно, словно он был сосудом, забирая место такой недолгой, но яркой любви.