1

На мельнице утренние часы мягкие, спокойные, перекатываются не жарким солнцем. Утро пахнет фартуком, мамиными волосами — чёрными, как вороново крыло, по самый пояс, лоснящимися на скатах с плеч. Ещё пахнет свежесмолотой мукой — чистое, белое, рассыпчатое, не лежавшее в сырости и гнили. Солнце светит сквозь стены и желтит их, лица, дощатые полы. До полудня солнечно и не жарко, у Кевина из-под свитера выглядывает мятый белый воротничок. Мама готовит лепёшки, заливает муку кипятком, перемешивает лопаткой — широкая комната мельницы колко пахнет тестом, Кевин, умытый и причесанный, поднимается наверх. По грубо сколоченной лестнице из темного бруса, расстояние между перекладинами большое, Кевин широко задирает ноги в чёрных шортах. Рядом с мельницей гора, зелёная, широкая, с коры каждый год сходит сель и на самой верхушке есть седина — снег. Мельница настоящая — огромная, жёлтая, высокая, не маленький ветряк, не дряхлая пристройка. Лопасти мельницы похожи на куски сыра, вращаются с постукиванием. У Мельницы одна нога — в ней живёт Кевин с мамой, нога тянется вверх и смыкается, дальше идёт кубическая голова. В голове мельницы вертятся жернова, они отделяются от комнаты в ноге тонким потолком. Кевин забирается вверх, доски моргают ржавыми гвоздями, вместо шевелюры — песок и пыль. Потолок для него становится полом, Кевин ложится, упираясь в стену с окном. Окно — тяжело отворяющееся, с заскорузлой решеткой, Кевин вскакивает, наваливается на него и с трудом открывает, щёки оглаживает ветерок. Дощатый необработанный пол, доски приподнимаются за стопой, если по ним пробежать. Кевин любит лежать рядом с жерновами и слушать, как они перетираются. Жернова вертятся лениво, стирая каменную ось, под их боками лопаются зёрна. Здесь пахнет соломой и паутиной, солнце жжёт веки, заглядывая в окно. Кевин часами лежит на досках и слушает, ушами — как скрипят жернова, спиной — глухие отголоски движения в стенах, мельница, как живая, поднимает и опускает плечи. Кевин может задремать, но не увидит ничего — мама певучим голосом позовёт есть. У мамы руки — холщовое полотно с видными нитями, у мамы лицо доброе, улыбчивое. Её доброта — не доброта жёсткой земли, а доброта горного ручейка, садового ухоженного цветка. Лицо мамы похоже на кошку, голос — на трель птицы, мама как героиня с книжной страницы. Кевин представляет, что за мамой выстраивается очередь из принцев и белых коней — перед сном представлять легко, видны и морщинки на лбах, и конь ли это, или кобылка. Очередь доходит до самого забора участка мельницы, до мест, где Кевин с мамой живут полгода назад, и ещё дальше. Принцы стоят в арктических пустынях, и в тропиках, едят влажное, сочное манго. Принцы смотрят на Кевина — с укором темных блестящих глаз, принцы не моргают, и лошади ржут так громко, звенят подковами по пескам, листьям, по траве, что растёт около мельницы. Кевину часто снится, как черноглазый принц мчится на него, как мама обмахивается веером. Сначала Кевин боится снов, а сейчас ему любопытно. Что может сделать принц, или его конь — точно конь, Кевин видит, — но Кевин все равно спрыгивает с кровати в мокасины, и топает, спешит на улицу. Лепёшки греют нутро, Кевин обходит участок, мама же садится на лавочку, наблюдает, скоро Кевин пойдёт к ней. Кроме мельницы есть ещё домик мельника и его жены, оба сварливые, в ботинках с засохшим слоем грязи. Мельник похож на тощий и подсохший гриб, его жена — на ядовитую располневшую улитку. Она ворчит и гремит посудой, когда Кевин стучится к ним, недовольно поворачивает голову, замотанную в платок. Голубой, оттого и ужасно маркий, пропитавшийся чем-то чёрным и не отстирываемым. У жены мельника вся одежда такая — в несмываемый пятнах, чёрных и объемных, будто на ткань насыхает ночь. Жена мельника кивает, «что застыл, проходи», Кевин заходит в дом. В доме пахнет кислым молоком, грязные полы, коридоры узкие, вдоль них стоят сумки. Клетчатые, в полоску, в сумках прячутся банки, запасы консервов, и ещё что-то: Кевин давным-давно замечает краем глаза, что одна сумка шевелится и стаскивает с комода стопку новеньких, чистых платков. Затем Кевин замечает один из тех платков уже с пятном, черным и в самом центре, Кевин немеет и не может рассказать о сумке ни маме, ни жене мельника. Жена мельника бросает тонкую, в жирном слое нагара, сковородку самому мельнику. Мельник поверх пьяных глаз нацепляет очки, хрупкие, с блестящей оправой, его жена вытирает руки о фартук — на кармане огромное чёрное пятно, на груди ещё два, поменьше. Жена мельника бормочет: «ну пойдём, пройдемся, пойдём», Кевин выпрыгивает на крыльцо, у него готов план. После короткого обхода вдоль забора жена мельника будет сидеть в доме, ворчать, пыхтеть, как автомашина, на мужа — «то не делаешь, сё не делаешь». Она не выйдет в самый неподходящий момент, когда Кевин перелезет через забор. По забору вьются розы и лозы — тугие сплетения, одни выставляют шипы, другие — листья. Шипы красноватые, бурые на концах, листья щуплые, почти сожжены солнцем, бутоны распускаются в сладко пахнущее, розовое, мягкое. Внутри цветков порошок пыльцы и мохнатые спинки шмелей, Кевин боится потревожить их — вдруг ужалят. Жена мельника распутывает розовые кусты от плюща, приговаривая «ой, хорошие мои, как распустились-то», и руки у неё, как тесто для лепёшек — липкое, сырое, телесно-тёмное. После обхода жена мельника ковыляет к лавке, где сидит мама. У жены мельника юбка синяя, в белый цветочек, края пожёваны, и цветки не белые, а чёрные. Кевин забирается на колени к матери, скидывая мокасины — мама в красивом платье, жёлтом и до пят, в нем ужасно неудобно работать в саду. Мама, в последнее время, и не работает, только сидит и дышит воздухом. Жена мельника что-то у неё спрашивает — слова непонятные, воркочущие, жена мельника говорит, будто ворочаются жернова. У мамы Кевина несколько одинаковых платьев: жёлтых, сетчатых, с частыми тканевыми вставками. Вставки — изогнутые стебли растений, крылья бабочек, или просто закорючки. Под жёлтой сеткой есть темная прокладка, но без вставок платье смотрелось бы странно — вставки разбивают огромную сетку, вставки можно трогать пальцами, водить по маминому животу. Мама сидит, бойко разговаривает, а потом пушит щёки, и Кевин сваливается у нее с колен. Жена мельника хватает маму, тащит в кусты, ворча: «дитяти хоть постыдилась бы!». Кевин затыкает уши, Кевин не слушает, он ждёт. Вот мама кашляет, подбирает сетку платья, чтобы не запачкать, а жена мельника говорит, что это нормально, и «ещё хуже будет, милая, совсем что-ли не помнишь? Старший то совсем малёк, еле на ногах стоит». Вот мама шагает в дом, а жена мельника его поддерживает, Кевин сползает за куст. Отсюда удобно шмыгнуть до ворот, перелезть через брус, только надо подождать — пока жена мельника взобьет маме подушку и отправится попрекать мельника — тот, скорее всего, спит лицом в яичнице. Жена мельника бежит, тряся юбкой, приговаривая: «вот к осени ещё один появится, старшему будет весело». Кевин вытягивает шею и шмыгает к забору — быстрей, быстрей перебирая ногами, то садясь и ползя по-гусиному, то задирая зад, пригнувшись к земле. Кевин легко перелезает через брусья — всего-то нужно тянуться и не бояться ударится пятками о землю, глухая волна от удара бьёт в голову совсем недолго. Кевин оглядывается, и бежит дальше, к горе, ко входу в пещеру, заросшему шиповником и бурьяном. Кевин отходит достаточно далеко от мельницы и выпрямляется. Кевин знает, что под сетчатым платьем, под кожей у мамы в животе растёт Младший Брат. Или Младшая Сестра. Невиданные доселе существа оттягивают мамино брюхо, мешают ей сгибаться, и таят в себе страшную тайну — Кевин не представляет, как люди выглядят до получения навыка ходьбы. Кевин не знает, кто такой Младший Брат, как вести себя с Младшей Сестрой — вдруг она съест его, а Брат сожжёт его кости? Вдруг они отберут у него что-то: маму, любимые шорты, или верхний этаж мельницы, если своим ревом заглушат перетирание жернов? Или наоборот, вдруг они подружатся — Кевин будет бегать с Братом наперегонки, или заплетать Сестре косички. Только Кевин не уверен, что у Сестры сразу же появятся волосы, а спросить у мамы стесняется — ей и так дурно от Младших. Кевин глядит, как ходит ходуном мамин живот, думает, что ребенок пинается не ножками, а рожками. Мама, когда ей плохо по вечерам, подзывает Кевина и говорит. «Не думай про меня ничего плохого, и жене мельника всегда говори, что он», — мама тычет в живот под одеялом, — «От твоего отца. Запомнишь? От твоего отца». Кевину стыдно сказать маме, что папу он почти не помнит. Только смутные очертания, которые меняются с каждым днём, ночью, с каждым завтраком — то Кевин думает, что у папы седые, тонкие брови, то эти брови превращаются в чёрные, лохматые, одна перерастает в другую, а глаза под ними суровые, злобные. У седеющего папы глаза наивные, и голоса меняются: то громкий бас, то воркование, как у птиц. Кевин не может вспомнить папу в полный рост, получается неразбериха: то сквозь седину пробиваются и закручиваются рога, светло-жёлтые, на них можно привязать колокольчики. То рога вьются над немытой, смоляной, огромной головой, спускаются к бороде. Кевин боится снов и воспоминаний, где папа склоняется над ним — седой, высушенный, или жилистый, черноволосый, с красным лицом. И у обоих есть рога, отслаиваются ороговевшей кожей, рога то светлые, исполосованные чёрными нитками, то тёмные, в цветном переливе. Отец Кевина работает в кабаке, а Кевин с мамой живут в Гувервилле . Их лачуга узкая и тесная, холодная до гусиной кожи, а в кабаке тепло, лампы желтят столы, но в кабаке всегда много дядек. Кабак маленький, но двухэтажный, шумный, пахнет горьким коньяком и подтаявшим шоколадом. Ещё прогорклым плавленным сыром, и тонким перезвоном духов. На вытянутых стульях сидят дядьки, от них несёт пивным солодом и машинным маслом, дядьки громко смеются. По кабаку снуют женщины, обтянутые в нейлон колгот, в узкие жилеты, они защёлкивают волосы на затылке и танцуют с дядьками. Папа — любой, и седой, и черноволосый, — называет женщин кошечками. Кошечки мурлыкают в толпе, кошечкам рвут колготки и тянут наверх, по широкой дубовой лестнице. Кошечки хохочут, и их красноватые улыбки блестят у Кевина перед глазами — «Ой, мелкий, ты чего здесь?», «А кто твой папа?». Кошечки мурлыкают, распуская сожжённые пергидролем волосы, от кошечек пахнет облепихой и простынями. Кабак сгорает звёздной ночью, когда Кевин мирно сопит под грязными, сырыми одеялами, а его мама бдит. Поглаживает живот — ей нехорошо, она что-то подозревает, и смотрит на дверь. Кабак выгорает изнутри полностью, огонь прыгает по стенам, по дубовым грязным столам, огонь заползает в вонючий туалет и поднимается к двум кошечкам сверху. Сжигает их мурлыканье, а звёзды светят ярче и ярче, словно подбадривают огонь. Наутро мама Кевина в слезах, ползает по саже и ошметкам сгоревшей коже диванов, пачкает юбку. Кевин пачкает лицо — голодное и слезное, у Кевина чешется левый глаз, он протирает его грязной рукой. Среди сажи, мусора и расплавившихся бокалов мама находит несколько костей, желтоватых и пробованных ранними собаками. Кевин же находит череп, всего один — огромный, отливающий не жёлтым, а голубоватым, и с отверстиями под рога. От отца остаются деньги — тоже невиданные существа, Кевин не понимает, как они работают. Мама плачет, Кевин гуляет по пустырям, цепляет на тощих кошек обрезки арматуры, за это длинновязые девочки норовят его побить. Приходит, а мама пакует вещи, и соседка приговаривает, «повезло тебе, несказанно повезло», мама шмыгает носом. Кевин впервые катается на автомашине, когда уезжает — прощайте, пустыри и кошки, мальчишки с ободранными локтями и коленками, прощайте, немытые и голодные. Кевин засыпает, автомашина под ним трубит и шумит, Кевин просыпается в совершенно другом краю. Водитель подъезжает к мельнице, Кевин сам несёт свой чемодан, широко раскрытыми глазами глядит вокруг. Впервые видит забор, и высоченную мельницу, и самого мельника — штаны подвернуты, руки грубые, а жена ещё грубее. Сначала Кевин их боится, потом перестает, привыкает. Кевин топчет бурьян, топает внутрь горы. Пещера скрытая, вход совсем маленький, потом своды взлетают вверх. Кевин топает по камню, Кевин крадётся — в пещере темно и вроде пусто, только пауки скребут стены. Кевин смотрит вверх, камни блестят неровными боками, своды пещеры не укреплены. Ни металлических сеток, ни таблички «Worning! No entrance!», Кевин шагает вглубь. Пещера как лабиринт, широкая, уходит направо, налево и вниз. Внизу бурлит вода, бежит по гладкому камню, и что-то плещется. Левый отрезок лабиринта полнится эхом, каменными пиками, в левом отрезке лабиринта — Кевин верит, — живёт чудовище. Минотавр, или что-то похуже, что-то, схожее с рыбой, мерзкое, склизкое, оно гукает и стучит, не может протиснуться через узкий лаз. Оно хочет сожрать Кевина, каждый раз хочет и не может, камни удерживают его, сдирают чешую с боков. Правое ответвление делится на два, и ещё на два, в правой стороне много дорог и ещё больше тупиков. В правой стороне, Кевин точно помнит, где, живёт Фей. Он спит на соломенной подстилке, он ест то, что попадется под руку, он саблезубо улыбается. Кевин идёт, петлят по коридорам, как сзади что-то проносится. Кевин оборачивается — снова размытая черная точка. Кевин прокручивается на пятки, его легонько шлепают по лицу — и Фей стоит перед ним, король и властелин лабиринта, в рубашке из тугого льна. Фей выступает из темноты бледным лицом и прячет клыки под губами. Впервые Кевин находит пещеру после нескольких недель житья на мельнице. Он уже не боится мельников, скучает по лишайным кошкам и зубастым псам, тогда у мамы начинает расти живот. Правда о Младшем Брате ещё не рассказана, Кевин не думает про это, жадно ест лепёшки. Пьёт компот, который варит жена мельника, смеётся, когда та погоняет мельника тапочком. Кевин перелезает забор неумело, падает на колено, глушит вой. Кевин находит пещеру не сразу, гуляет около, замечает что-то чёрное и довольно большое в траве. В пещере холодно и пауки цокают по стенам, Кевин хочет развернуться, сказать мельникам, но плечо сжимает холодная, когтистая рука. Кевин косит глазами — ногти жёлтые, длинные, и рука тоже длинная, как макаронина, Кевин кричит. Крик бьётся о кривой каменный потолок, крик будит чудище в левом краю, крик пронизывает стены, откладывая от них куски, крик эхом впитывается в стены. Фей разворачивает его к себе и прислоняет палец к губам, у Фея глаза не лоснящиеся, как у всех — мамы, жены мельника. У Фея глаза бархатные, он тянет Кевина за руку вглубь. Кевин, провожая глазами выход, понимает, что пещера — лабиринт. Кевин думает, что Фей его сожрёт, откусит сначала ухо, затем пальцы, и ни мельник с вилами, ни его жена, которая выпустит всех монстров из сумки на волю, не поможет. Мама даже не попытается, будет пачкать и рвать сетку платья в бурьяне, царапаться о сухой крыжовник. Но Фей оказывается вполне дружелюбным, показывает Кевину надписи на стенах. Руны, язык племени Майя, записи изменений лей-линий, или другая письменность — Кевин рассматривает надписи с большим интересом, водит по ним пальцам. Кроме надписей есть рисунки — кровавые и смоляные мазки. Бурые олени с чёрными точками глаз, сероватые то ли слоны, то ли мыши с обсыпанными усами. Кевин рассматривает их несколько часов, встаёт на камни, Фей же сидит на подстилке, наблюдает. Фей провожает Кевина — закат слепит при выходе, лопасти лениво ворочаются, Кевин хочет рассказать маме про Фея. Тот опять прислоняет палец к губам — Фей, скорее всего, не знает английского и говорит только жестами. Кевин кивает, Кевин молчит, и на следующее утро бежит к пещере, высоко задирая ноги. В другой раз Фей злой и щелкает зубами, Фей летает под сводами пещеры. Бьётся ногами о камень, ставит себе синяки. Крылья Фея сделаны из воды и костей, студень гибок и остр, крылья в рваных ранах и заломах на острых краях. Фей часто попадает в перепалки, в него кто-то стреляет — охотник из близлежащей деревни, шутки ради пульнувший в разинутую пасть пещеры. Или то чудовище из левого края, Фей его не боится, не заискивает перед ним, а задирает. Летает перед самым носом, и не страшен ему ломающий стены глухой утробный рёв. У чудища складки горла больше, чем мельница, они очень быстро сжимаются и разжимаются — как мурлыканье, только громкое, зловещее. Кевин жмурится и закрывает голову руками, Фей прилетает, гладит его по макушке, когтями скоблит кожу. Фей улыбается, — не бойся, малыш, и из-под губ выглядывают клыки. Фей смелет, понимает, что Кевин никуда не денется — ему скучно в солнечно-мельничном мирке, ему нужен темный, сырой, каменный, сплетённый из паутин и ушибленных коленок. Фей может схватить Кевина за пояс, оторвать от камня и резкими рывками кувыркаться в воздухе, Кевин крик смешивает со смехом. Воздух бьёт по щекам, Кевин боится, что ударит камень, визжит, если Фей подлетает слишком близко. Прикосновения Фея — как ледяной воздух, забившийся в щели, лижущий щиколотки, входящий сквозь рыхлые стены лачуги. Фей держит крепко, но подбрасывает в воздухе — Кевин застревает в ледяной пещерной секунде под самым потолком. Кевин падает, захлёбываясь ревом, Фей ловит его у самого камня, Кевин перегибается и описывает головой полукруг — вжик! — грязная чёлка чиркает по камню. Кевин дёргает ногами, Фей медленно разжимает руки, Кевин дует губы и скрещивает руки на груди. Фей редко, но показывает разные фокусы — сперва безобидные, с розоватой пылью, которая сыпется у него с крыльев. Фей взмахивает одним крылом, скоблит студень, собирает ошметки кожи в ладонь. Кевину немного противно, но он не морщится. В розовую кучку Фей опускает палец, пристально смотрит — вот-вот прожжет взглядом. Затем резко подкидывает кучку и хлопает в ладоши — розовое превращается в синее, в жёлтое, в рубиновое, как кровь, рубиновое признает по серому камню, по Кевину. Уже не пыль, а что-то мокрое, яркое, ударяющее по щекам, и Кевин смеётся, скачает на одной ножке среди упругих цветных точек. Кевину зелёный шарик попадает в лоб, он садится с резким «ой», потирает покраснение. Фей посмеивается — низкий голос пещер, ещё немного пугающий, но уже знакомый. Ещё Фей заводит Кевина в лабиринт. В самое узкое и ветвистое ответвление правого крыла — зубы скалы вырастают из неоткуда, тупики открываются новыми поворотами. У Кевина страх обвивает шею, подрагивают ладоши. Кевин слышит, как в глубине лабиринта что-то спит, что-то, созданное Феем — это ведь он создаёт чудовище из левого крыла, и сам лабиринт. Кевин почти слышит, как он смеётся, с широченной улыбкой, и она слезает с его лица как чужая. Кевин сглатывает и идёт, он не трус, он найдет выход к тупику и помятой подстилке, к Фею, что сидит, сложив ноги по-турецки. Шаги Кевина — как капли, разбиваются о камень, Кевин заглядывает в один тупик. На полу лежит что-то, Кевин подходит — кап, кап, кап, — дотрагивается до него. Сзади вырисовывается Фей — когда он хочет, он летает бесшумно, умело лавирует между наростами вверху пещеры. У Кевина в руках козлиные рога, старые, изломанные на концах. Шершавые, цвета умершей травы, не закрученные в мятые лепешки. Изогнутые спиралью, Фей показывает на стену тупика. Ярко-синие, стершиеся на сколах камней, мазки, изумрудные глаза — это Фавн , исколотый скалой, смытый горными родниками, но Фавн, самый настоящий, с флейтой. Кевин опускает рога и хлопает в ладоши, смотря то на Фея, то на фавна, Фей склоняется в глубоком реверансе. Рога после этого переезжают к нему, на отдельный выступ, где защищены от влаги и солнца. Они встречают Кевина, они провожают, и, незаметно для Фея, отращивают себе новые концы, острее прежних. Фей может превратить живых мышей в обожжённое дерево — к нему заползают, стекаются белые и серые, чёрные и желтозубые. Фей хватает одну поперек тощей, белой тушки, мышь попискивает, хвост вьется, вертится. Фей поглаживает её пузо когтем, что-то шепчет на своём — язык похож на жар от лепёшек, на плевки масла, на скрип петель. Мышь застывает, коричневеет, Кевин видит линии бруса и следы от лап огня — тёмные, изогнутые, сплетенные друг с другом. От опалённого дерева Кевин морщится, пещера пахнет гарью, остальные мыши разбегаются, уносят серые спины. Фей ставит мышь рядом с рогами, не замечая, что те закручиваются ещё больше, Кевин шмыгает носом. Фей умеет оживлять наскальные рисунки, прикасается когтем к засохшей крови. Когти у Фея узкие, кровь тёмной плёткой держится на камне, Фей закрывает глаза. У Фея вены со лба скатываются на веки, Кевин сидит близко и следит на чёрными ветвями под тонкой кожицей. Фей дует на руку — оживление рисунков выходит с трудом, Фей скрипит клыками. Старинный бык начинает поднимать копыта, шагает вразвалочку, а затем бежит. Резво, взбивая пыль на воображаемой дороге, Кевин смотрит на плавные движения: раз, и палочки-ноги остановились, два, и согнулись посередине, в коленях. У быка красное брюхо и земляные, постоянно осыпающиеся, глаза. Фей оживляет всех, и диких кошек с вертикальными зрачками, и козлов с узкими мордами, двух гепардов и даже дракона. Белого, стоящего на задних лапах, изгибы лопаток под жёсткой чешуёй. А глаза — голубые камушки, дракон грустно моргает, и дышит морозным огнём. Кевин просит оживить фавна — находит тупик и трогает синий камень, настойчиво стучит ногтем. Фей, сообразив, чего он хочет, махает руками, крыльями, заслоняя ужас на лице — Кевин не расстроен, Кевин теперь знает, что даже Фей чего-то боится. Фей даёт Кевину попробовать ягоды. Ягоды крупные, с суховатой пышной мякотью, с горьким соком. Ягоды цвета железнорудного карьера, их Фей окрашивает сам — проводит когтём по темной, сморщенной кожице, цвет заполняет ягоду. Ползёт медленно, от черного черенка вниз, Фей подмигивает. Ягоды пахнут пряно, лопаются на зубах, в животе, растекаются теплым соком, от колкости ягод сводит скулу. Кевин сглатывает, ему хочется лечь, впитаться щекой в мать-скалу и не возвращаться к настоящей маме, пропавшей потом и блевотиной, к её противным — Кевина ошпаривает слово, — лепёшкам. Не хочется ходить к пьяным людям, видеть розовые подтёки удара на лице мельника, хочется суть ночь в что-то непахнущее — камень как раз подходит. Спать не хочется, во снах рогатый папа, кошечки в узких туфлях, Кевин стонет, утыкаясь горячим лбом в холодное, скалистое. Фей чешет в затылке, Кевин вминает себя в тёмную каменную глубь. Фей разгибает пальцы Кевина, ногтями высвобождает ягоды, те катятся с кожи на камень, с камня — Фею в рот. Кевин от ягод не то спит, не то дремлет, и не может встать от неги, навалившейся на тело. Фей успевает куда-то смотаться, вылететь и прилететь, и чавкает в углу. Кевин с трудом поднимается — голова дубовая, шея тростниковая, мысли вязкие, хочется их сплюнуть. Фей ест сырое мясо, не стесняясь, рваные розовые куски исчезают под клыками. Фей смотрит на Кевина, слюна скатывается из-под губ, капает на камень и шипит. Кевин долго фокусирует взгляд, наблюдает пару секунд — внутрь оплывшей от ягод головы заползает идея. Кевин подползает ближе и садится на колени, берёт один кусок из кучи — неровной, розовой, пахнущей резким полётом и писком, — себе. Фей недопонимает, поднимает брови, Кевин тянется к нему. Кусок кладёт аккуратно между губ, слегка толкая вдоль зубов, Фей сжимает челюсти. Остаток Кевин тянет на себя, волокна трескаются, Фей пережёвывает вместе с мясом гогочущий смех. Кевин сосредоточен, как никогда, брови сомкнуты, губы закусаны, Фей доедает кусок. Кевин берёт ещё один, мясо вымыто в горном ключе, трогает пальцы холодом. Губы у Фея мокрые, и горячие, как пожар, глаза — цвета тёмной коры. Фей пахнет по-лесному, соцветиями мать-и-мачехи, ядом борщевика и раздавленными ягодами. Кевин кормит Фея аккуратно, а в глазах горит благоговение — и ладони немного дрожат, и губы пересыхают, и в голове прокручивается: «давай, ещё один кусок, за маму, за папу». Так громко крутится, что Фей слышит, и рога слышат, и чудовище в левом краю, слышит и смеётся. Мышь тоже слышит, но смеяться ей некогда, ей бы прогрызть деревянную скорлупу. Все Феи едят сырое мясо, а ещё орехи, текучий мёд, Феи ненавидят выпечку и любят иргу , готовы есть её вместе с листвой — Кевин вызубривает это всё лето, и сейчас совершенно не боится. Ни Фея, ни кого-то, порванного на почти бескостные куски, Кевин улыбается и посмеивается. Мелкие хрящи хрустят на зубах у Фея — так же скрипит картошка, когда мама выковыривает из нее глазки. Фей ещё не сыт, а от кучки мяса — мокрое пятно на скале. Дёргает крыльями — раны как молнии, только чёрные, плохо срастаются, в студенистой массе Кевин не видит своего отражения. Фей думает, склоняя голову, оглядывая Кевина: свитер, полный зацепок, это следы от когтей деревьев, мятые шорты — у Кевина мало одежды, и вся она очень редко стирается, на левой штанине есть розоватое пятно от вишни. Фей белесый, вены видны сквозь кожу, как сквозь воду, Кевин же загорелый, желтоватый как мельница. Кевин в синюшных, фиолетовых, переливах — синяки мелкие и гнездятся друг на друге, под коленкой ссадина. Фей почёсывает шею, медленно взлетает, гасит огонь в глазах. Кевин встаёт с колен, от Кевина пахнет непониманием и дешёвым сахаром, Фей задерживается на секунду, — где-то капает вода или Кевин переминается с ноги на ногу. Фей пикирует — резко, быстро, как мысль, как испуг, обжигающий нутро, Фей режет воздух крыльями. Кевин пятится к выходу, Фей стопорит одним взглядом — такой фокус до этого не показывает, Фей падает клыками вниз, на коленку Кевина. Кевин орёт, по пещере несётся эхо, ломается о стены, как стекло, Кевин лупит Фея по затылку. У Фея волосы взлохмаченные, как угли в огромном костре, и отливают красным. Кевин впервые рушит тишину пещеры словами: «так нельзя!», «ты же поел!», «я твой друг!», на губах у Кевина солоно и отчего-то кроваво. Под ладонями у Фея бежит черная кровь, Фей выедает из раны что-то, У Фея глаза защемлены огромными веками, под ними тоже чёрное, ветвистое, спутанное. Фей слизывает кровь с клыков, Кевин хнычет, вылезает из-под крылатой туши. Страх кучерявится и прожигает дыру внутри Кевина, он бежит, прихрамывая, но Фей за ним не гонится — сидит и смотрит вперёд, ощупывает губы. На развороченную рану — кровавый лесоповал, — смотрит закатное солнце, Кевин притормаживает, решается спросить. — Как тебя зовут? — Голос, как последние медленные языки пламени, лижущие угли. — Рико, — хрип и стук, надсадный и неумелый, так жернова трут особенно твёрдое зерно. Кевин убегает, не попрощавшись, волоча за собой раненую ногу. Она начинает опухать, скоро раздуется, как сальный пузырь, и мама Кевина будет сновать у его постели, тщетно пытаясь отыскать в этих краях доктора. Нога, скорее всего, пройдёт сама собой, Рико об этом не думает — пустяк. Рико смотрит на мелкую фигурку, хромающую к мельнице. В зеве пещеры красным блещут его глаза, ловят мелких любопытных пташек, как на блесну. Рико потирает ладони, сгоняя чёрные нити из-под них: побочное после человеческой крови, Рико не нравится, как это выглядит. Рико улыбается, и улыбка повисает над мельницей перевернутой радугой — когда-то давно Рико выпрашивает улыбку у Чеширского кота на время, не возвращает. Улыбка растягивается над Кевином, и Рико облизывается — это последний раз, когда он отпускает Кевина.