Или Дом Ужасов Милковичей

*** — Я ж тебя убить могу.       Эту фразу совершенно будничным тоном Микки-сука-Милкович сообщает Йену-блять-Галлагеру в засранной гостиной дома Милковичей. «Дома Ужасов», как его называет Лип, и пятнадцатилетний до чёртиков влюблённый Йен не понимает, где тут ужасы. Ну да, свастика. Ну да, оружие. В его детстве на каждом сантиметре пространства был героин и кокс, что-то никто не переживал.       Но сейчас не о доме. Сейчас о Микки, который курит, глядя не на Йена, а куда-то над его головой, они всё ещё одного роста, пятнадцатилетний, тёплый как солнышко, веснушчатый Йен с дурацкой чёлочкой и семнадцатилетний, почти восем–, Микки с колючим ёжиком волос, злыми глазами и серыми разводами грязи на бледной коже. — Это ты сейчас к чему? — стараясь говорить также буднично и спокойно, интересуется Йен, хотя на самом деле ему немного стрёмно. Совсееем чуть-чуть. Микки его завалил как нехер делать, хотя Йен вообще-то кадет, а Микки даже на спортивном поле во время игры младшей лиги не появляется. — Предупредительный выстрел, — Микки складывает пальцы «U — U P» на манер пистолета и с удивительной натуралистичностью дёргает указательным пальцем, будто стреляет. Йен вспоминает, как Линда палила по картонному мужику, и потом он делал то же самое. А на месте этого мужика предполагался Микки, Господи блять Боже. — Чтобы типа показать, что ты крутой? — нагло, очень нагло, Микки может и по роже зарядить за такое, но Йен природную, совершенно ирландскую, язвительность сдержать не может. Даже рядом с таким человеком, как Микки-сука-Милкович. — Не веришь? — Микки опускает пальцы, сцепливает их вместе с другими «F U C K», наклоняет голову. А взгляд такой заинтересованный-заинтересованный, будто он в лаборатории опыт наблюдает. Хотя Йен уверен, что Микки имеет очень смутное представление, что такое лаборатория в нормальном понимании, где вершится торжество науки, а не варят мет или ещё какую-то херню. — Давай, собирай шмотки. — Зачем? — не понимает Йен. Микки смотрит на него взглядом, в котором красноречиво читалось: «ты дебил бля?», ничего не объясняет, вскочив с дивана, где пару раз наверняка дрочили, блевали и в этом же засыпали, и идёт за курткой с шарфом. Йен тоже идёт за курткой, всё ещё не понимая, что, куда и зачем.       Они идут от дома Милковичей в зону пустырей, разъёбанных детских площадок и сраной хучи мусора на каждом квадратном метре. Йен уже давно потерял все ориентиры и стороны света, а Микки идёт так уверенно, будто хорошо знает, куда, и не говорит Йену, нахера им переться почти в минус пятнадцать за три пизды от всякой цивилизации. — Смотри-ка, ещё не обледенела, — Микки садится возле кучи земли, где нет мусора, изучает странный бугор, будто землю недавно вскопали. Йен держится на приличном расстоянии, чтобы дать дёру в случае чего, несколько перепихов ещё никого не делали лучшими друзьями, а особенно с людьми такой породы, как Микки Милкович, который спит с пистолетом под подушкой, в сапоге держит нож, а в рукав драного как помойный кошак пальто вшил бритвенные лезвия. Йен собственноручно на них напоролся и проверил на остроту, оказалось больно что пиздец. — И зачем мы сюда тащились? — немного повышая голос, спрашивает Йен со своего приличного для побега расстояния. Микки поднимает голову от земли и ооочень долго и ооочень пристально на него смотрит. День скоро кончится, небо уже сереет, чтобы стать синим, а потом чёрным, и под таким тусклым освещением глаза у Микки какого-то неестественного цвета, будто тот нажрался травы, кокса и кислоты одновременно. — Здесь я закопал мать Игги. Её звали Марджори. Хуёвое имя, не находишь? — Ты закопал? — тупо повторяет Йен, пытаясь осознать сказанное. Выходит плохо. Лип всегда говорил, что у него мозг тормозит из-за того, что его зачали под очередной дурью, но Йен не думал, что настолько плохо соображает. Циничное замечание про имя чужой матери Йен вовсе отказывается считать за английскую речь, что за нахер вообще? — Ага, — кивает Микки, поднявшись с корточек и поправляя шарф на шее, ветер подул неожиданно холодный. Йен даже не дёргается, он закалённый невзгодами жизни с просроченными счетами за газ. — Я и ещё двое братьев. Пару дней назад. — Постой, Игги это же тот, который барыжит хмурым? — Йен не теряет надежды выстроить логическую цепочку, путь из А в Б из школьных задачек. У Микки глаза охренеть какого странного цвета, какие-то фиолетовые, но он не шлёт его на все известные адреса, как делает всегда, когда Йен пытается что-то узнать. — Ага, — снова повторяет Микки. Йен хмурится. — Он знает, — Микки кивает на бугор земли, импровизированная безымянная могила. — Он её и нашёл. С вытекшими на ковёр мозгами, — Микки дёргает плечом, впервые выдав этим жестом нервозность. Йен понимает, что всё это напускное, или защитная реакция, как говорят школьные психологи. Микки тоже пиздец странно и немного страшно, просто он Милкович и не показывает этого. У Галлагеров есть привилегия бояться. — Она от отца хотела уйти, он её достал вкрай, сказала, что заберёт Игги, а он её толкнул и, — Микки изображает резкий толчок раскрытыми ладонями. Йена пугает правдоподобность, — край тумбочки вскрыл ей череп. Отец ушёл и нам ничего не сказал, я сам допёр, что надо закопать. — А Игги? — В истерику ударился. Заперся у себя и рыдает, со мной не разговаривает. Младше тебя будет, — Микки трёт грязными пальцами переносицу, Йен скоро вообще нихера видеть не будет, темнеет нынче резко и без предупреждений, но умудряется увидеть, что глаза у Микки подозрительно блеснули. А голос всё такой же. Ровный, бесстрастный, как у врачей, когда они сообщают, что у больного рак и с этим ничего не сделаешь. — И часто ты с братьями закапываешь чьих-то матерей? — ёбаная ирландская язвительность, очередной генный подарок от Фрэнка, которого никто не просил. Йен поздно понимает, что только что ляпнул и делает пару шагов назад. Микки он не видит и это выглядит пиздец зловеще.       Микки начинает ржать. При чём искренне так, без истерики, почти что ребёнок. Йен уже готов съёбывать нахуй из этого города и из этого штата, лишь бы больше никогда не слышать этот хохот над зарытым телом матери Игги Милковича, юного барыги со смешными пшеничными кудряшками. Микки пытается отсмеяться, но хохот льётся из него родниковой водой, такой же звонкий. Йен без понятия, в какой стороне дом, поэтому он стоит, а не убегает сломя голову. Микки ему нравится, очень нравится, очень-очень, почти до бабочек в животе, но вот на такие экспириенсы он не рассчитывал. — А Мэнди знает? — продолжает опрос Йен непонятно для чего. Нужно что-то говорить, хоть распевать «йодль» на всю округу, но не молчать, не думать о том, что сказал Микки. Смириться с тем, что родственница, которую он никогда не видел, зарыта во дворе их дома, проще, чем смириться, что миссис Милкович, которую он видел, с которой разговаривал и даже ел приготовленное ею овсяное печенье, пока Микки называл его сопливым педиком, сейчас на шесть футов ниже него под землёй. — Она помогла дотащить труп, — Микки наконец перестаёт изображать сумасшедшего из хренового слэшера прошлого века, отсмеявшись, и снова пугающе-серьёзный. Йен с неожиданной ясностью представляет такую картину: под покровом ночи в чёрных капюшонах, Милковичи с лопатами и фонарями, под зловещий марш нестройной цепочкой тянутся в сторону пустыря и сломанных детских качелей.       «Звенящая пошлость», — решает Йен и отметает эту картину в дальний угол памяти, в то же направление, куда он когда-то отправил воспоминание, как Моника с пугающей целеустремлённостью и методичностью делает из кухонных полотенец петлю.       Микки постоял ещё немного рядом с безымянной могилой, помолчал и, отвернувшись, прошёл мимо Йена, не обращая на него внимания. Йен, слегка зависший, тут же отвисает и идёт за ним, почти бежит, потому что шаг у Микки Милковича широкий и он всё время куда-то торопится. Сейчас он торопится убраться от места, где зарыта мать его младшего брата. Йен не уверен, что не сошёл с ума и это в самом деле произошло. — Я знаешь, о чём думаю? — спрашивает Микки, пока они шатаются по Соутсайду, не спеша отвалить по домам. Йена встретит пьяный Фрэнк на пороге, а Микки такой же пьяный Терри, только с дробовиком. Замечательные у них всё же отцы. А матерей нет. Ни у одного. — О чём? — Что он мою мамку также закопал, — мрачно сообщает Микки, глядя себе под ноги. Йен видит, что Микки это в самом деле волнует, это не просто так сказано, не ради понта. Микки на Терри не очень походит, и Мэнди тоже, они чернявые оба и маленькие, в отличие от того же Игги, светлого, с кудряшками и тяжёлой нижней челюстью, который скоро перегонит старшего брата.       Кладбище убитых матерей, как у Кинга, думает Йен, чтобы хоть как-то избавиться от картинки распростёртого на полу женского тела без лица, но с такими же, как у Микки, чёрными волосами. Йен не помнит, какое из кладбищ в книге было индейским, но искренне надеется, что вдали от цивилизации и дома Милковичей, никаких захоронений нет. Не хотелось бы однажды, придя к Микки и/или Мэнди, столкнуться нос к носу с покойной миссис Милкович, с ошмётками мозгов там, где угол тумбочки раскроил череп. И у неё Йен овсяное печенье не возьмёт. — Кладбище мёртвых матерей, — говорит он вслух просто чтобы сказать, от балды. Микки ощутимо толкает его под рёбра острым локтем. К счастью, это не то пальто, в котором вшиты лезвия, иначе бы Йену пришлось совсем худо. Непонятного сейчас цвета глаза Микки красноречиво сообщают Йену, что он идиот. Йен эту информацию принимает безропотно.       Но Микки за плечи всё же приобнимает. Микки не отталкивает. Они идут к Дому Ужасов Милковичей. Йен наконец понимает, почему Лип так его зовёт.