Часть 2.3

      Тихо было в избушке. Не шуршали мыши за печью, не скрипели половицы под ногами, только изредка доносилась со двора костяная дробь — когда ссорились черепа на кольях.       — … дом прибери, печь истопи, кашу свари, — нынешним утром Баба Яга на Марью-царевну и не смотрела, службу сквозь зубы — единственный, острый, зуб! — задавала: — Да спряди шерсть к вечеру!       Ткнула Яга вересовой клюкой в большой расписной сундук, высвистела ступу, запрыгнула и улетела.       Марьюшка дом прибрала, печь истопила, кашу поставила, а когда открыла сундук — обрадовалась. Ждала она третьей службы со страхом: кто ж Ягу знает, что ей в голову придёт? А тут не служба — службишка!       Бросилась она к гусляру, смеётся:       — Ох, добрый молодец! Спасибо тебе за помощь твою, но сегодня ляг-отдыхай, ни подвигов Яге не надобно, ни службы великой. Кудель спрясти в нить шерстяную! Кто ж того не умеет?!       Удивился гусляр, но ничего не сказал, лишь недоверчиво покачал головой.       Цельный день Марья-царевна тонкими пальчиками умелыми нить крутила, нарадоваться не могла. Ведь и правда, какая ж это служба?! Что простая девка на кухнях жарких, что царевна в тереме отца-батюшки — руки сами дело знают: ловко веретено вертят, шерсть свивают, ровницу тянут. Сколько зимних вечеров они так с сестрами сидели, разговоры девичьи вели, женихов загадывали. А вот оно как вышло…       — Ах!       Соскользнуло веретено, в палец до крови клюнуло. Больно — но да что там! Случается. Сунула царевна палец в рот, ранку зализала и потянула кудель дальше, любуясь на прочную ровную нить, свивавшуюся в клубочек.       Так и день прошел, а когда загремело медное небо и вернулась баба Яга, третья служба была закончена.       — Чу! — обнюхала Баба Яга углы избушки без единой паутинки, нос в горшок с кашей сунула. — Отслужил ты мне, добрый молодец, все три службы, как и обещал. Коней привёл, деревцо посадил… Награду чаешь?       Обрадовалась Марья, руки на груди сжала:       — Обещала ты мне, бабушка! Слово давала!       — Дала я слово, дала, — и нехорошо загорелся левый жёлтый глаз старой ведьмы. — Раз уж хозяйка я своего слова… То и забрать его могу! А ну-ка, полезай на лопату!       Хлопнула Баба Яга в ладоши — и выпрыгнула из угла широкая деревянная лопата, которой хлеба в печь сажают. Выпрыгнула-вылетела, Марью-царевну под коленки подбила, да так, что слетала с девичей головы шапка. Раскрутились светлые косы с красными шёлковыми ленточками, аж до самого пояса.       — Не ждала?! — засмеялась Баба Яга, и потемнело в горнице, задрожал пол. — Думала, обвела вокруг пальца старуху глупую? Думала, не распознаю я в тебе девку? Нет уж, не подвели меня ни глаза мои, ни нюх острый. Бабью заботу — дом убрать, печь топить, кашу готовить да прясть — сама работала, а коней небесных да яблоньку чудодейную товарищу своему сероглазому поручила? Силён он, ох, силё-ё-ён, старая кость, сгинувшая кровь! Ну ничего, пусть поплачет, пусть слезами умоется, когда останутся от тебя только косточки. Я уж тебя испеку, я уж тебя обгрызу, а голова твоя — на кол пойдёт, с прочими о загубленной жизни судачить станет! А ну, полезай на лопату!       Забилась Марьюшка, воспротивилась, а сделать ничего не может. Тело родное чужим враз сделалось, ни побежать, ни оттолкнуть. Сама! Сама на лопату села! Подхватила её лопата широкая, понесла. Вот уж и печное устье близко, жаром пышет, угольками ярится, смертью грозит. Только и сумела Марья-царевна, что ноги с лопаты влево свесить, в шесток упереть.       Не пролезает лопата!       — А ну, садись добром, девка! — разгневалась Яга.       Щёлкнула она пальцами — и перекинуло царевну со стороны на сторону, ровно умелая повариха блины румяные на сковороде.       — Пожалей, бабушка! — взмолилась Марьюшка, уперев ноги в шесток справа. — Не знаю я, как на лопате сидеть. Покажи мне, неумелой!       Щёлкнула Баба Яга пальцами другой раз — и замерло всё. Шагнула Яга к Марьюшке, лицо приблизила, в глаза посмотрела — и зашлось сердце у царевны, будто в колодец бездонный глянула, а из глубины чудовище лезет, холодными лапами за руки ловит, ядовитой кровью поит.       — Не ты первая, девица, обмануть меня хочешь, — разошлись серые ведьмины губы в усмешке. — «Покажи, бабушка, да покажи, как в печь садятся!» Нет, милая… Не ты первая с просьбой пришла. И до тебя ходили, о милости просили. Давно уж храбрецы на заборе висят, косточками избушку мою защищают, и в жизни, и в смерти мне повинуются. Что — уколола ты сегодня палец о веретено? Молчи, молчи. И без тебя мне ведомо — уколола, кровь в моем доме пролила, моя ты теперь. Руки твои — мои, ноги твои — мои, захочу — и сожму тебе сердце. Не сбежала вовремя, как жених твой, Андрейка-стрелок, так всё, теперь ты в моих руках. А кричать не пробуй, не выйдет.       Хлопнула баба Яга в ладоши, и потащила лопата Марью-царевну в печь. Вот уже из горнила жар дышит, вот искры летят…       — Бах!       Разлетелась на куски дубовая дверь. Завертело Марьюшку, закрутило, с лопаты сорвало, в стену швырнуло, будто вихрь по избушке прошёлся. А когда туман перед глазами разошёлся и поднялась она с половиц скрипучих, увидела…       Стоит посерёдке горницы гусляр — глаза серые хлеще звезд колючих блестят, брови чёрные сведены сердито, коса растрепалась, разошлась, волнами смоляными по плечами стекла, а яростью от него, как от печки жаром, пышет. Стоит гусляр и держит Бабу Ягу, в сажени от пола. За горло держит.       — Ах ты, погань старая. Ах ты, тварь ядовитая. Знал я, знал, что доверять тебе нельзя! А ну говори, как Кота-Баюна отыскать!       Зашипела Баба Яга, зафыркала, губами зашлёпала, хватаясь за сжимавшие шею руки.       — От… отпусти меня, недобрый молодец! Ай, отпусти старую!       Пожалел Ягу гусляр, на пол поставил. Так она полу ногой костяной пристукнула — и раскатился стук по избе, во двор выкатился, по лесу побежал. Миг! — и разметались осколками стёкла оконные: со всех сторон полетели к гусляру костяные черепа. Летят-зудят, зубами клацают, друг на друга налетают — кусаются…       Увернулся гусляр раз. Увернулся другой, а на третий впился череп гусляру в бок. Потекла кровь, на пол закапала…       Тут уж Марьюшка не выдержала, ухват у печи стоявший схватила и с криком на помощь бросилась:       — Брысь!       Раз ударила — промахнулась, два ударила… А вот на второй — попала! И на третий — попала! Полетело крошево костяное по всей горнице, да так, что аж Баба Яга замерла, на такое дело глядючи. Взвились черепа под потолок, круг сделали над головами — и дверь вылетели. Сбежали.       Рассмеялся гусляр, и будто посветлело в избе:       — Ну что, Яга? Не помогло тебе твоё колдовство? Не сдюжила? А ну говори, как Кота найти!       Вздохнула Яга, не сумев вырваться из могучей хватки гусляра, зло поморщилась, да и плюнула прямо в клубочек. Тот, что Марьюшка спряла.       — Держите, гости недобрые, чтоб вам ноги в дороге переломать. За клубком идите, он вас выведет.       — А как нам Кота-Баюна победить? — спросила Марья-царевна, на ухват боевой опираясь. — Как с ним сладить?       — Как да как… Три колпака с собой возьмите — железный, медный да оловянный. Да три прута. Будет вам Кот-Баюн сказки сказывать до колпаки рвать, а вы его прутьями охаживайте. Железный сломаете — за медный беритесь. Медный сломаете — за оловянный принимайтесь…       — Врешь.       Сказал, будто отрубил, гусляр. Смотрел он на каргу внимательно, как сокол с неба синего в траву луговую смотрит, добычу выглядывая.       — Врешь, — повторил он. — Кровью своей клянусь, врешь ты нам.       Оскалилась Баба Яга, зубом острым сверкнула:       — А и вру? Нет твоей власти надо мной, сгинувший!       Сунула она пальцы в рот, присвистнула — откликнулись небеса медные, грохотом ударили! — и рассыпалась. Тараканами да слизняками, пауками да мокрицами Баба Яга рассыпалась.       — Ай-и-и!!!       Как Марья-царевна на стол запрыгнула — и сама она того не знала. Отшатнулся от ползучей гнили гусляр, поморщился, а потом посмотрел на царевну с ухватом в руке и предложил:       — Помочь тебе спуститься, девица-краса?       Уходя из избушки, гусляр кинул в печь веретено — и задержался посмотреть, как оно рассыплется искрами.       Молчали черепа на кольях и тихи были медные небеса, когда Марья-царевна и гусляр шли по двору, ведя за собой коней небесных всадников. А стоило выйти за ограду и отпустить коней, как раздался звон — и треснул медный свод, разошёлся, открывая высокую синюю гладь без единого облачка.       Зашуршала, заскрипела, вставая на лапы, избушка на курьих ножках, почесала когтём трубу, рассыпая кирпичную пыль, и побежала прочь, теряя на цеплючих елях облетавший с крыши мох. Будто птицы, снялись с кольев черепа и косяком за избой полетели, а костяной забор безмолвно врос под землю.       Переглянулись гусляр с царевной, сели на своих коней.       — Едем?       — Да.       Упал в траву у лошадиных копыт спрядённый Марьюшкой клубочек. Упал, подскочил и резво покатился вперёд.