ГЛАВА 20, В КОТОРОЙ ИЗ ИСКРЫ РАЗГОРАЕТСЯ ПЛАМЯ

Любой большой город, а в нашем случае — Париж, похож на артиллерийское орудие: когда оно заряжено, достаточно искры, чтобы последовал залп. В июне 1832 года такой искрой оказалась смерть генерала Ламарка. Четвёртого июня, в день по-особенному жаркий и солнечный, народ окончательно пробудился от долгой дрёмы. Теперь на улицах почти в открытую говорили о мятеже — искра, как ей и было положено, разожгла настоящий пожар. В задней комнате кафе «Мюзен» в этот час тоже было неспокойно: волнение, которое испытывал народ, не могло не отразиться на тех, кто считал своей главной целью его освобождение. На собрании Друзей Азбуки в этот день присутствовали все. — Генерал Ламарк мёртв! — воскликнул Гаврош, войдя в комнату одним из последних. — А ещё я слышал, как народ на улице болтает про мятеж, представляете? Говорят, мол, пора уже, вот так-то! С этими словами он выдохнул, стянул с растрёпанной головы старую фуражку и шумно опустился на стул. Эпонина поглядела на него с насмешливой гордостью, а Анжольрас уверенно кивнул. — Спасибо, Гаврош, — сдержанно произнёс он. — Я уже прочёл об этом во «Французском вестнике», но теперь окончательно убеждён, что нам пора действовать. Одиннадцать пар глаз взирали на Анжольраса в этот миг. Каждый член Друзей Азбуки, за исключением Грантера, преобразился: из обыкновенных студентов, рабочих и бездельников они превратились в ярых и искренних борцов за свободу. Кружок, созданный ради того, чтобы поднять страну с колен, вспомнил о своём истинном предназначении. — Уже завтра случится то, к чему мы готовились и чего ожидали, — начал Анжольрас, становясь в центре комнаты. — Нам предстоит сразиться за Республику, за новый мир и светлое будущее, которого достоин каждый честный человек. Жизнь, какой мы её знаем, перестанет существовать в тот момент, когда нам придётся взять в руки оружие. Но свобода, истинная свобода — это то, за что не жаль пролить кровь или отдать жизнь. Сейчас, перед тем, как сделать решающий шаг, мы должны понять, кто мы есть на самом деле: истинные борцы, готовые на любые жертвы, или всего лишь группа мальчишек, возомнивших себя революционерами. Анжольрас замолк. Яркий солнечный свет, падающий из единственного в комнате замутнённого окна, словно художник, очерчивал его резкий благородный профиль. Анжольрас был строг, словно солдат, но звонок, как подобает ораторам или певцам. Его суровый взгляд смотрел прямо, и не было для этого человека ничего важнее Республики. Он жил свободой и не признавал иных идеалов. — Я пойду с тобой, — вдруг послышался уверенный голос. — Свобода заслуживает того, чтобы за неё бороться. То был Курфейрак. Он, как всегда, был одет в старую шляпу и кафтан цвета горчицы, но его взгляд переменился: теперь Антуан глядел не насмешливо, но серьёзно и сосредоточенно. За ним последовали другие голоса. — И я! — взревел Баорель. — Гвардейцам давно пора устроить хорошую взбучку! — Мы должны освободить страну, а затем — весь мир, — произнёс Фейи. — Я с Вами. — Я тоже пойду! — воскликнул Гаврош, забравшись на стул. — Пусть я и мал, но точно буду вам полезен! — Бедя тоже возьбите, и де сбодрите, что больдой, — прогнусавил Жоли. — Барригады вылечад. — На меня вы тоже можете рассчитывать, — добавил Жеан Прувер, и его нежное лицо вдруг стало гораздо серьёзнее. — Мне не хочется запомниться народу всего лишь поэтом. — А меня всё равно запомнят, как самого невезучего, — с усмешкой пробормотал Боссюэ. — Но я готов помочь вам в нашем общем деле, друзья. На несколько мгновений в «Мюзене» повисла тишина. Анжольрас был почти доволен. Вскоре слово взял Комбефер, ранее хранивший молчание. — Нет сомнений в том, что вы можете рассчитывать и на моё участие тоже, — начал он. — Однако, вы не сможете не согласиться с тем, что это не просто опасно, но опасно смертельно: любой из нас может погибнуть, а смерть, насколько известно науке, необратима. И потому мне хотелось напомнить вам, друзья мои, одну вещь: идти на баррикады или нет — это ваш выбор. Ваши жизни, как и любые человеческие жизни, имеют ценность, не сравнимую ни с одной идеей. Когда Комбефер закончил свою речь, Анжольрас взглянул на него серьёзно и хмуро. — Комбефер прав, — нехотя сказал он. — То, что мы планируем — это выбор, но от решения каждого из вас так или иначе зависит результат. Тысяча человек — хорошо, сотня — не так плохо, но десять уже не будут иметь никакого смысла. Комната наполнилась задумчивыми взглядами. Один из них, самый юный и нежный, принадлежал Азельме. Она так и не выразила своего мнения по поводу баррикад, но теперь, после речи Комбефера, решилась подать голос. — Раз вы говорите, что революция — это выбор, то я вольна сделать свой, — осторожно начала она. — Вы все — замечательные ребята, и мне хочется верить в то, что вас ждёт победа. Но я не могу быть с вами. Я не так много всего умею, и не такая смелая, и не смогу драться, и крови боюсь, и… Простите. Никто не ответил, но ни один не взглянул на Азельму с осуждением. Чуть позже Комбефер шепнул ей что-то на ухо и успокаивающе сжал ладонь, а остальные и вовсе позабыли о её словах. — А что твоя сестрица? — поинтересовался Грантер, насмешливо взглянув на Азельму. — Думаю, что вы знаете, — ответила она и улыбнулась тёплой дружеской улыбкой. Эпонина, сидящая не так далеко от сестры, услышала этот разговор. Сегодня она была чуть более молчалива, чем обычно, но всё ещё не пренебрегала возможностью вступить в какой-нибудь спор. — Я смогу помочь, — ответила Эпонина и с вызовом взглянула на Грантера. — Лучше погибнуть в бою, чем всю жизнь прислуживать мошенникам и пьяницам. Я хочу бороться. Стрелять из ружей, изводить гвардейцев пиками, перевязывать раны... Что угодно! И мне нет дела, если вы считаете это неподходящим занятием для барышни! Грантер вздохнул и сделал очередной глоток вина из полупустой бутылки. Он выглядел разочарованным. — Будет печально потерять такого друга, — пробормотал он. — Сегодня ты болтаешь со мной о всякой чепухе, а завтра тебя начинят пулями, как цыплёнка табака. Эпонина невесело усмехнулась, но не ответила. Она вдруг представила, как погибает на баррикадах. Вокруг вьётся удушливый серый дым, пахнет порохом и кровью, а площадь залита пламенем. Никого из родных или друзей нет рядом, а из её груди алой нитью тянется струйка крови. Вдохнуть становится всё труднее, и всё отчётливее проступает чувство безысходности. Когда мрачное видение рассеялось, Эпонина вздохнула с облегчением. Она несколько раз быстро моргнула, помотала головой и выпила стакан воды. Казалось, друзья успели позабыть о её словах, и потому она принялась беззастенчиво разглядывать каждого из них. Эпонина размышляла о том, что произойдёт, если кто-нибудь из них погибнет, но всё же надеялась на то, что смерть обойдёт её друзей стороной. Больше всего она переживала за Гавроша: гибель младшего брата казалась Эпонине одним из худших ночных кошмаров, и она никогда не простила бы себя, если бы допустила это. Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, Эпонина взглянула на Анжольраса. Сосредоточенный и задумчивый, он беседовал с Фейи и Прувером об оружии, то и дело вставляя какие-то важные комментарии. Лицо Анжольраса было непроницаемо, а взгляд казался таким же, как в самую первую встречу с Эпониной — суровым, задумчивым и лишённым эмоций. Тогда он едва не выставил её за дверь, подумала девушка, а теперь… — Вы уверены, что хотите присоединиться к нам? Знакомый звонкий голос застал Эпонину врасплох. Анжольрас теперь глядел прямо на неё — вероятно, ему довелось заметить, как она прежде не отрывала от него взгляда. — Почему Вы спрашиваете? — поинтересовалась Эпонина с лёгкой улыбкой, но продолжила, предположив, что не получит ответа на свой вопрос. — Так или иначе, я правда хочу пойти с Вами. Я уже сказала, почему, но могу повторить, если Вы не слушали. Анжольрас не ответил. Он коротко мотнул головой и вернулся к Фейи. Говорить о патронах ему проще, чем о человеческих чувствах, подумала Эпонина. Она вновь уселась на стул, качнула ногой и улыбнулась своей маленькой шутке: «с вами» и «с Вами» означало не совсем одно и то же. Тем временем собрание Друзей Азбуки, последнее из всех, продолжалось. Никто из молодых людей не растерял той суровости, которая посетила эти юные лица ещё в утренний час. Анжольрас, Курфейрак, Комбефер и Прувер спорили о том, где будет лучше соорудить баррикаду. Первый настаивал на площади Сен-Мишель, второй — на одной из улочек неподалёку от площади Бастилии, третий предлагал действовать по ситуации, а четвёртый рассматривал вариант и вовсе отказаться от строительства баррикад. Эпонина, отвлечённая от своих мыслей громкими разговорами, предложила улицу Шанврери. — Там не так много места, но улицу легко забаррикадировать, — сказала она, обращаясь ко всем четверым сразу. — Неподалёку куча всякого мусора, а мои соседи добры, отзывчивы и недовольны правительством, поэтому нам будет, из чего строить. И будет, что поесть, потому что совсем рядом «Коринф». Молодые люди задумались. Комбефер издал звук, смутно напоминающий «м-м» и поправил очки, а после кивнул. — Я бывал там. Хорошее место. Курфейрак немного покрутил в руках свою шляпу. — Только дочь трактирщика могла предложить построить баррикаду возле кабака, — пошутил он. — Но это и правда хорошая мысль. Я давно хотел побывать в вашем хвалёном «Коринфе». Прувер не ответил. Он всё ещё не терял надежды на более мирный исход, и потому молчал. Анжольрас обдумывал предложение дольше всех. Все качества, заложенные в его душе, становились вдвое сильнее, когда дело касалось борьбы за свободу. То же произошло и с ответственностью: Анжольрас не мог позволить себе неверного решения. — Если я правильно помню, — наконец сказал он, — то улица Шанврери пересекает улицу Мондетур, и на этом перекрёстке достаточно много места. Одной баррикадой мы перекроем сразу две улицы. Кроме того, у нас будет провизия, потому что неподалёку останется трактир. Эпонина улыбнулась. — Это значит «да»? Анжольрас кивнул. Ещё одна проблема оставалась нерешённой. — Мы должны беречь «Коринф», — уверенно сказала Эпонина, надеясь, что друзья всё ещё слышат её. — Там будет моя сестра. Комбефер оживился. Его задумчивый прежде взгляд сделался теперь обеспокоенным. — Мы не сделаем ничего, что могло бы направить туда гвардейцев, — пообещал он. — С Вашей сестрой всё будет хорошо. Собрание, начатое под знаком последнего рубежа, подходило к концу. Анжольрас, всё такой же резкий и вдохновлённый, как в самом начале, не терял своего пыла: он раздавал последние распоряжения, анализировал ошибки тридцатого года и размышлял о том, как изменится страна, если их чаяния не потерпят крах. Анжольрас был своего рода идеалистом. — Мы спорили, мы ссорились, мы смеялись, — произнёс Курфейрак, когда собрание уже закончилось. — Мы пили, мы веселились, мы дружили, мы танцевали на балах, мы влюблялись и, в конце концов, жили. А теперь идём драться.