ГЛАВА 23, В КОТОРОЙ КРОВЬ ГЕРОЕВ СМЕШИВАЕТСЯ С КРОВЬЮ ПРЕДАТЕЛЕЙ

С наступлением утра тревога не покинула баррикады. Серым призраком носилась она по углам и пустыми чёрными глазами впивалась в мятежные души. Тяжелее иных было Мариусу. Потеряв Козетту, он силился отыскать новый смысл продолжать сражаться, но не мог. Страхи и навязчивые идеи одолевали воспалённый разум. В каждой тени Мариусу виделся силуэт его погибшей возлюбленной, а руки до сих пор помнили те последние прикосновения, подёрнутые прохладой и пеплом. Теперь он стал молчалив, пуглив и подозрителен. В последний раз Мариуса видели перед рассветом: опустив голову и спрятав лицо в ладонях, он сидел на самом краю баррикады. В тот миг никто не решился подойти к нему, а те, кто мог бы это сделать, были заняты подготовкой ко второй атаке. Бледное солнце освещало теперь то, что осталось от большой баррикады. Старая мебель повалилась со своих мест, сбитая гвардейскими пулями, а редут завалило мусором, обломками и осколками битого стекла. Повсюду стоял запах дыма. Орудия, убранные в дальний конец баррикады, теперь смирно ждали своего часа. Особенно выделялась среди них массивная пушка-восьмидюймовка, добытая кем-то из рабочих. — Ей бы, граждане, цены не было, будь она не только восьмидюймовой, но и восьмиядерной! — сказал Курфейрак в тот час, когда её только ввезли на баррикаду, и расхохотался. Теперь даже он не имел сил рассмеяться. Как и остальные Друзья Азбуки, Курфейрак наслаждался краткими мгновениями отдыха. Из обломков старых стола, шкафа и бочки он соорудил себе импровизированную кровать и дремал в ней. Неподалёку сопел маленький Гаврош, грязный и взъерошенный, как уличный воробей. Прувер, Комбефер, Жоли, Легль и Фейи в этот час собрались в самом центре баррикады. Они развели костёр и стали вполголоса, чтобы не разбудить спящих, говорить о каждой вещи, которая придёт в голову. Если бы посторонний человек услышал эти разговоры, то никогда не смог бы вообразить той смертельной опасности, в которой находились эти юноши. — Вы предлагаете откупорить последнюю бутылку вина? — всплеснул руками Комбефер, когда Боссюэ потянулся за драгоценным сосудом. — В нашем случае стоит его приберечь. Фейи невесело усмехнулся, махнул рукой и кивнул лысеющему приятелю. — Вернее будет напиться живым и протрезветь в час конца, чем погибнуть, шатаясь от пьянства, — изрёк он. — Лучше сказал бы только Эр, но он наверняка пьянствует страшнее нашего. Общими усилиями вино было открыто и поделено поровну. Бутылка для идущих на смерть — всё равно, что капля, но даже капля утоляет жажду лучше, чем совсем ничего. Друзья смаковали терпкий напиток и последние часы спокойствия. Они догадывались: ещё несколько часов и последует вторая атака, сильнее и страшнее первой. Стараясь занять мысли иными вещами, Друзья шутили, пели, рассказывали истории о своих любовных похождениях и жали друг другу руки. Жеан Прувер с печальной улыбкой на устах декламировал собственные стихи:

Припомните, какая жизни сладость Была уделом наших юных дней. Как оба мы в сердцах носили радость — Нарядным быть, любовью пламенеть. Когда, сложив мои и ваши годы, И сорока не получалось лет…

Закончив, он замолк. Было нечто особенное в этих стихах, нашёптываемых вполголоса ранним утром. Всё вокруг — нежный взгляд поэта, стёкла очков учёного, коричневые стенки полупустой бутылки, разбросанные бочки, цветные жилеты, серый туман — обратилось в ожидание. Ожидание же грозилось превратиться в пугающее осознание конечности, но Друзья не давали этому случиться. Они смеялись, пели, пили, читали стихи и, словно актёры провинциального театра, разыгрывали из себя тех, кого оставили за стенами баррикады. Пока одни Друзья Азбуки спали, а другие предавались воспоминаниям, Эпонина безуспешно пыталась хоть на мгновение прикрыть глаза. Её мучили тяжёлые мысли о Козетте, надоедливая боль в раненой руке и неясная тревога, заполонившая юный смелый разум. Эпонина молчала и не привлекала к себе внимания. Она сидела в пяти-шести пье от брата, поэтому остальные могли предположить, что и её сморил беспокойный сон. Бывает так, что человек при всём своём желании не может воплотить даже самую простую вещь; так, Эпонина, не имея ни сил, ни возможности уснуть, печально глядела вперёд и бесцельно дёргала козырёк отцовской фуражки. Она ждала, не зная, чего ждёт, и боялась, не зная, чего боится. В тот миг, когда совсем рядом послышались знакомые мерные шаги, Эпонина уже успела прийти в себя. — Мадемуазель, почему Вы здесь, а не со всеми? Она услышала голос Анжольраса за миг до того, как встретилась с ним взглядом. Казалось, этого человека не брали ни голод, ни страх, ни усталость — он оставался всё так же хорош собой, только взгляд теперь казался усталым и как будто рассеянным. — А Вы? Они достали бутылку вина — не верится, что Вы бы им это позволили! Эпонина подняла на него взгляд и улыбнулась одной из тех живых улыбок, которые, впрочем, могли значить и что-нибудь печальное. Где-то в глубине души она радовалась тому, что в этот час её навестил именно Анжольрас, но никогда не призналась бы в этом даже самой себе. — Я наблюдал за часовыми, — Этьен пожал плечами и осторожно приземлился возле Эпонины. — Нас становится всё меньше. Одни погибли, другие сбежали… Девушка не ответила. Отовсюду доносились приглушённые голоса, где-то в тишине слышались отзвуки пения, а совсем рядом трещал ослабевший костёр. Баррикада засыпала, чтобы позже пробудиться и восстать вновь. Только двое этим холодным летним утром были полностью лишены сна. — Как думаете, у нас есть шанс? Эти слова, сказанные, на первый взгляд, совершенно спокойным голосом, напоминали тихую молитву. Больше всего Эпонина нуждалась в надежде. — Всё решит следующая атака, — ответил Анжольрас, и его голубые глаза странно блеснули. — Вы ранены? Эпонина удивлённо приподняла бровь и, проследив взглядом за Этьеном, поняла, что тот уже несколько мгновений рассматривает её простреленную ладонь. — Пустяк, — Эпонина отмахнулась и постаралась незаметно скрыть рану рукавом кафтана, такого же алого, как кровь. Тёмные капли стали проступать на более светлой ткани. Девушка невольно зашипела от боли, но тут же заставила себя замолчать, чтобы не показаться слабой. — Вы не сможете сражаться в таком состоянии. Сейчас попробую перевязать, — Анжольрас заговорил чуть тише, чем прежде, и стал обыскивать свои карманы. Эпонина вздрогнула. Этьен же, не обращая внимания на её удивлённый взгляд, после долгих поисков вытащил из внутреннего кармана белоснежный шёлковый платок. Когда Эпонина присмотрелась к нему внимательнее, то заметила в углу аккуратно вышитую золотом букву «Е». — Это… — начала она. — То, что сегодня заменит Вам бинты, — прервал Анжольрас. С аккуратностью ювелира, создающего своё лучшее украшение, здоровая и крепкая ладонь коснулась слабой и больной. Этьен взял Эпонину за запястье и, стараясь не задеть рану, принялся наматывать на неё платок. Местами выходило неровно, появлялись прорехи или складки, а белоснежная ткань становилась красно-коричневой от крови. Вскоре за нею скрылся и вышитый золотом инициал. Эпонине показалось, что ранение теперь излечится само собой, но мгновение спустя она сама же посмеялась над этой глупой мыслью. В тот миг, когда на платке завязали последний узел, Анжольрас медленно разжал руку. Послышалось тихое «спасибо». — Будьте осторожнее, — сказал он, и Эпонина готова была поклясться, что звонкий голос лидера восстание слегка дрогнул. — Со мной ничего не случится, — с улыбкой ответила девушка. — Ваш кафтан защищает меня лучше, чем доспехи. Анжольрас бросил на Эпонину очередной удивлённый взгляд, но в этот раз отчего-то не решился посмотреть ей в глаза. — К чему он Вам? — Он приносит мне удачу. А отсюда, месье, без неё не выбраться! Ответа не последовало. Ещё некоторое время они сидели в тишине, наблюдая, как над руинами старого мира восходит солнце. Кровавые отблески зари отражались на алом знамени и храбрых лицах, готовых тотчас подняться и начать сражение. Каждый знал: вскоре начнётся решающий бой, от которого будет зависеть судьба целой страны. Пятьдесят человек на баррикаде ожидали шестидесяти тысяч. Маленький Гаврош, не владеющий ещё знаниями о том, что такое «шестьдесят тысяч», в этот час только пробудился. Большинство повстанцев ещё спали, и только несколько часовых по периметру охраняли баррикаду. Гаврош прошёлся, как он сам говорил, «туда-сюда да обратно», выбранил задремавшего на посту мальчишку и забрался на самую вершину баррикады. Отсюда можно было почувствовать себя птицей, пусть высота её полёта и не превышала семи с половиной футов. Внизу остался дом — целый Париж — и тот дом, который был не дом вовсе, а всего лишь кабачок. Гаврош вспомнил, что оставил там свою старшую сестру, и ему отчего-то сделалось ужасно тоскливо. Зельма была не Понина, которая смелая и которая вместе с ним на баррикады пошла. Зельма не приносила ему обед и не укладывала спать, пока он ещё был мал. Зельма не укутывала его в тёплое одеяло и не поила горькими микстурами, когда он простудился. Зельма не учила его открывать ящик с отцовскими медяками, на которые можно было бы купить хлеба. Но она всё ещё была его сестрой — умной, доброй, смешной и совсем не похожей на сварливую, жестокую мать. Гаврош по-своему любил Азельму и, взглянув ещё раз на Коринф, от всего детского сердца пожелал выстоять атаку. Вокруг слышалось всё больше голосов. Проснулся кое-кто из рабочих и кое-кто из Друзей Азбуки. На баррикаде медленно закипала жизнь. Гаврош теперь прогуливался по краю неровных стен и с важным видом поглядывал, кто чем занят. Неподалёку от того места, где стоял месье Анжольрас, он заметил странного человека. Человек этот был худ, высок, длиннорук и явно туповат. Он прятал своё узкое лицо под козырьком фуражки и хищно оглядывался по сторонам, делая обломком карандаша какие-то короткие пометки. Мальчик подошёл и начал вертеться вокруг него на цыпочках, как это делают, когда боятся кого-нибудь разбудить. В то же время на его детском лице, одновременно дерзком и рассудительном, замелькали одна за другой выразительные гримасы, которые обозначали: «Вздор! Не может быть! Неужто он? Нет, не он… Однако! Конечно, он!» Весь разум его пришёл в движение: инстинкт его что-то учуял, ум его что-то сопоставил. Гаврош повернулся на цыпочках, вздохнул, присвистнул, ещё раз взглянул серому верзиле в глаза и всё понял. Он натолкнулся на важное открытие. Миг спустя Гаврош уже бежал к месье Анжольрасу. Тот раздавал указания Жоли и Боссюэ. — Что-нибудь случилось? Гаврош важно поглядел на него снизу вверх и указал на подозрительного человека. — Вы хорошо его видите? — Ну и что же? — Это сыщик! — Ты уверен? — Не прошло и месяца, как он схватил меня за ухо, когда я пытался стащить у противного буржуа в голубом рединготе пару лишних медяков. А есть мне, спрашивается, как? А? Вот так и запомнил этого наглого фараончика. Анжольрас кивнул. Он мог бы отчитать Гавроша за кражу, но промолчал: этого несчастного ребёнка стоило спасать, а не наказывать. — Если мы победим, то тебе больше не придётся так жить, — пообещал он и отошёл в сторону. Гаврош усмехнулся. Сперва он решил, что этот серьёзный человечек в красном говорит так из жалости и даже успел разозлиться, но затих, когда увидел в чужих глазах что-то похожее на понимание и заботу. В это время шпион, одетый в серое, ожидал своего часа. Он не приметил Гавроша и оттого ничего не подозревал. Однако вскоре вместе с Анжольрасом к нему направились ещё трое крепких рабочих, успевших засучить рукава. Они окружили его. — Кто Вы такой? — спросил Анжольрас и взглянул на него своими ясными глазами, в которых теперь нашлось место ярости. При этом неожиданном вопросе человек вздрогнул. Он сжался, побледнел и дрожащими руками стянул с головы фуражку. Улыбка, которую пришлось лицезреть Анжольрасу, показалась ему наигранной, натянутой и слабой. Так человек, умирающий от страха, пытается внушить другим, что он ничего не боится. — Я представитель власти, — ответил пленник и едва выговорил последнее слово. Голос перестал его слушаться. — Ваше имя? — продолжил Анжольрас. Вокруг них столпилось около десятка человек, в числе которых были Гаврош и Эпонина. — Инспектор, — мужчина сделал акцент на этом слове, — Пивер. Анжольрас сделал знак рабочим. В мгновение ока, прежде, чем Пивер успел обернуться, он был схвачен за шиворот, опрокинут на землю, связан и обыскан. У него нашли маленькую карточку, вделанную между двух стёкол, с гербом Франции и оттиснутой вокруг надписью: «Надзор и Бдительность» на одной стороне, а на другой — «ПИВЕР, полицейский надзиратель, тридцати пяти лет» и подпись тогдашнего префекта полиции Жиске. Кроме того, у него обнаружили часы, кошелёк с несколькими золотыми монетами, обрубок карандаша и пустую записную книжку, из которой пленник успел вырвать несколько листов. Кошелёк, часы и карандаш ему оставили. Окончив обыск, Пивера посадили на землю и, скрутив ему руки за спиной, привязали к выступу в стене, который некогда был ножкой то ли стола, то ли стула. Гаврош, присутствовавший при этой сцене, вынес всему свое молчаливое одобрение кивком головы, потом подошёл к Пиверу и сказал ему:        — Вот мышь и поймала кота. В следующий раз прежде, чем обидеть гамена, вы подумаете тридцать три раза!        Марсель поднял на него глаза и рассмеялся. Избитый, пойманный и привязанный, он теперь глядел наполовину мертвецом, а наполовину — безумцем. — Вы опоздали, господа, — произнёс пленник и издал нечто, отдалённо похожее на смешок. — Я успел выполнить свою работу. Вдалеке, со стороны улицы Рамбюто, послышались первые выстрелы.