ГЛАВА 25, В КОТОРОЙ РЕШАЕТСЯ ИСХОД ПОСЛЕДНЕЙ БИТВЫ

В миг отчаянной битвы не было места страшнее поля боя. В те часы, когда Друзья Азбуки отдавали свои жизни в страшной битве, «Коринф» ожидал. Азельма сидела за столом в большом зале и, всхлипывая, смотрела в окно. За мутным стеклом ей слабо виделись отдалённые всполохи пожара: там была баррикада. Если бы некто решил в этот миг выйти из кабачка или хотя бы высунуть голову в окно, то обязательно услышал бы гром десятков оружейных залпов и человеческие крики, чаще отчаянные, чем счастливые. Азельма слышала только отзвуки битвы, но и этого хватало, чтобы закрыть лицо ладонями и обречённо обратиться к Богу. — …помилуй сестру мою и брата, — прошептала она, когда грянул особенно громкий выстрел. Казалось, что прочные стены «Коринфа» задрожали, но мгновение спустя вдруг наступила тишина. Грантер, дремавший неподалёку, распахнул глаза. Он поднял лохматую голову и взглянул на Азельму так ясно и смело, будто никогда не брал в рот и капли вина. Шум не в состоянии разбудить пьяницу, но тишина пробуждает его. Такое странное явление наблюдалось уже не раз. Уничтожение всего, что находилось вокруг него, по-видимому, только способствовало продлению того бесчувственного состояния, в котором находился Грантер, треск и грохот точно убаюкивали его. — Мне нужно… Я пойду туда. Я пойду к ним. Свеча, одиноко стоящая у окна, медленно потухла. Грантер встал на ноги, разбил пустую бутылку об угол стола и, пошатываясь, направился к двери. Он шёл, будто заворожённый: Азельме подумалось вдруг, что само провидение послало его на эту битву. — Будь осторожен, — прошептала она и почувствовала на щеках слёзы. Семья покинула ее, а теперь в небытие уходили и последние друзья. В этот миг сердце Азельмы грели лишь две вещи, в сущности своей неотделимые друг от друга. То были вера и любовь. Где-то в глубине души, там, где билось беспокойное сердце, она надеялась на чудо и свято в него верила. Они смогут, думала Азельма, они победят, и всё будет даже лучше, чем было. Она уже успела вообразить себе, как они с Фредериком сыграют пышную свадьбу, на которую обязательно пригласят всех родных и близких. Какой же это будет грандиозный праздник! Они устроят в «Коринфе» настоящий бал, лучше того, что был у господина Франсуа, и все гости будут прекрасны и счастливы. Азельма подумала, что Мариусу и Козетте тоже найдётся место, если они, конечно, не поженятся раньше. Азельма печально улыбнулась и вновь прильнула к окну. Со стороны улицы Шанврери раздался очередной ружейный залп. В этот час десяток повстанцев отражал удары одновременно сотен гвардейцев. Улица наполнилась мертвыми телами, и кровавые реки текли вдоль полуразрушенной баррикады. Всех мёртвых, которых удалось отыскать, отнесли в угол, названный Комбефером мертвецкой, и накрыли старыми плащами. С каждым часом эта мертвецкая становилась все выше. — В строй! Вперёд! Давайте покажем им, что значит свобода для простого человека! — кричал Анжольрас, видя, как немногие выжившие беспорядочно хватаются за ружья, пики, пистолеты и даже камни. Выстрелы сыпались, не переставая. Рядом с Анжольрасом ещё оставались Комбефер, Курфейрак и Эпонина, решившие сдерживать оборону до конца. В этот страшный миг они держались друг за друга крепче, чем когда бы то ни было, и напоминали скорее единое четырёхглавое существо, окровавленное по бокам, чем четырёх раненых и обессиленных юнцов. Именно в этом положении тела и духа их отыскал Грантер. Он пробрался на баррикаду через едва заметный чёрный ход, о существовании которого мог лишь догадываться, и с удивительной для самого себя прытью прошмыгнул к подножию баррикады. От него несло кислым вином и чем-то несвежим, но ясный взор зелёных глаз был как никогда трезв. Едва дыша, Грантер огляделся и заметил, что едва не наступил на мальчишку: вероятно, вражеская пуля попала в его глаз, потому что на месте этого самого глаза зияла кровавая дыра, а на затылке виднелось круглое грязноватое отверстие. Таких здесь было множество: не один смельчак, играя со смертью, остался в набитых дураках. Грантер отыскал мертвецкую. Из-под окровавленных плащей, уже успевших сделаться коричневыми, на него глядели лысина Легля, жёлтые башмаки Жоли, пурпурная жилетка Баореля, жидкая рыжеватая косица Прувера и ещё с десяток чьих-то деталей, которые теперь не считались частями живого человека. Грантера замутило. Он сделал ещё несколько шагов вперёд, пнул ногой какую-то пустую бутылку, подобрал с земли поломанную пику и остановился, как вкопанный. В нескольких пье от него четыре глупые головы, наряженные в рубахи и сюртуки, приправленные алой кровью, из последних сил отбивали этот несчастный кусок городского мусора, коим, в сущности, и являлась баррикада. Грантер замер, когда среди грязи и крови блеснули знакомые золотые кудри. Не ведая страха, он направился вперёд. Прежде, покидая «Коринф», он намеревался покинуть и бренный мир тоже, но, очутившись на баррикадах, отчего-то передумал. Жизнь — не такая плохая штука, думал Реми, пробираясь по поломанным столам и стульям к тем, кого привык звать друзьями или товарищами. Тем временем осаждающие пошли на приступ, и их попытка увенчалась успехом. Густая масса солдат, ощетинившаяся штыками и двигавшаяся быстрым шагом, неудержимо стремилась вперёд, и скоро окутанная дымом голова атакующей колонны появилась уже на баррикаде. На этот раз все было кончено. — Эй, эй, — прокричал Грантер, когда добрался до Эпонины. — Вы ведь не настолько глупы, чтобы отправиться к Господу Богу в расцвете своей праздной юности? Девушка вздрогнула и едва ли не сорвалась с выступа. Её алый кафтан был запятнан кровью, а ладонь покрывал самодельный бинт из бывшего когда-то белым платка. Грантера расстроило это зрелище. — Что ты здесь делаешь? Он усмехнулся так, будто вокруг шло празднование дня рождения, а не жестокая битва. — Спасаю Ваши шкуры. Теперь Грантера заметили и остальные. На лице Курфейрака мелькнула нелепая улыбка, Комбефер неверяще прищурился и поправил очки. Анжольрас же, яростнее прочих погружённый в сражение, на миг остановился, затих, опустил карабин и, кивнув своей золотой головой, поглядел на вчерашнего пьяницу в упор. Быть может, он счёл такое поведение Грантера актом искупления перед неминуемой гибелью или просто принял его за умалишённого, однако это возымело удивительный эффект. Человек, который думает, что в него верят, способен свернуть горы и перейти океан вброд. Повстанцев оттеснили к высокому шестиэтажному дому, к которому примыкала задней стороной баррикада. Этот дом мог бы послужить им спасением. Уже несколько десятков лет он был заброшен: то, что осталось от крыши, стен и окон, населяли лишь птицы, пауки да иногда гамены, если им не удавалось переночевать в более приличных местах. На месте двери дома, к которой теснили протестующих, оставалась лишь широкая кривая пробоина. — Туда! — скомандовал Грантер, уворачиваясь от вражеских пик. — Бежим! В эти страшные мгновения оставшиеся в живых оказались в западне: с одной стороны, их могла ждать смерть, но смерть героическая, а с другой — трусливый побег, означающий, впрочем, сохранение собственной жизни. Здесь у оставшихся Друзей возник спор: желая принять должное, Анжольрас остановился в проходе, прямо напротив гвардейцев. У него не было ни патронов, ни сабли, он держал в руке один только ружейный ствол. Неизбежное надвигалось. — Идите, — сказал Анжольрас спокойным голосом. — Я останусь здесь. — Мы не можем! — прокричали в один голос Комбефер и Курфейрак. Грантер нахмурился, закатил глаза, тяжело вздохнул и проворчал что-то себе под нос. Он огляделся, приметил разрушенные оконные проёмы старого дома и вдруг рассмеялся. Эпонина проследила за ним взглядом и поняла. — Люк! Её звонкий голос прорезал раскалённый воздух. — Мы спрячемся, олухи, — пояснил Грантер и направился вглубь дома. Прямо под тем, что ранее звалось окном первого этажа, находился канализационный люк. Однажды, перебрав с полынной настойкой, Грантер едва ли не провалился в него и, выбранив на чём свет стоит, решил больше не забывать, чтобы не повторять ошибки. Эпонина тоже помнила про этот люк: навещая трактир, Гаврош рассказывал ей байки о гигантских крысах-людоедах, которые обитают в трубах под заброшенным домом. Теперь друзьям не были страшны ни крысы, ни то, что обыкновенно находится в парижской канализации. Их главной задачей было выжить. — Я не пойду, — повторил Анжольрас, когда Курфейрак потянул его за рукав. Гвардейцы приближались. Не прошло и секунды, как грянул залп. Анжольрас, прежде свежий и бодрый, упал на землю, пронзённый по меньшей мере тремя пулями. — Дурак! — крикнула Эпонина. На её глазах проступили слёзы. Не глядя по сторонам и не слыша ничего вокруг, она подбежала к Анжольрасу и попыталась поднять его на ноги. Юноша ещё дышал. — Живой? — с надеждой спросил Комбефер, подходя ближе. Эпонина кивнула. Улучив мгновение, все четверо подхватили раненного лидера и направились к окну, чтобы перебраться через него и очутиться там, куда точно не заберутся гвардейцы. Только выпрыгнув из окна и шагнув в место, в простонародье зовущееся клоакой, повстанцы остались в безопасности. Здесь было грязно, жарко, тесно и зловонно, но даже это теперь казалось спасением. Анжольрас, нашпигованный вражескими пулями, едва дышал. — Осталось передать нашего Аполлона в надлежащие руки и преспокойно разойтись по домам, — пробормотал Грантер, и его голос, лишённый теперь насмешки, эхом отозвался от круглых стен. Никто из друзей больше не отважился шутить: весь их задор остался на поле боя, а смех забрали пики, карабины и пушки. — Предлагаю отнести его к матери и отцу, на улицу Вожирар, — тихо произнёс Комбефер, стараясь не обращать внимания на боль в ушибленной руке и трещины на стёклах очков. Он пострадал меньше остальных: сильнее, пожалуй, повезло лишь Грантеру. Курфейрак задумчиво покрутил головой. — Он переживёт дорогу? — юноша наклонился к Анжольрасу, попытался пощупать пульс, поглядеть в глаза и сообразить ещё какие-то совершенно глупые манипуляции. — Друзья мои, мы ведь даже не знаем, куда идти! — Я могу предположить, — ответила Эпонина. — Я знаю все ходы и улицы Парижа. Не думаю, что канализация уж очень далеко отходит от обыкновенных дорог. Так или иначе, было принято решение выдвигаться на улицу Вожирар. Проигранная битва осталась далеко наверху: то, что казалось адом, теперь поднялось на уровень небес и более не могло дать спасения ни одной человеческой душе. Шум сражения стих. Все, с кем можно было сразиться, либо отдали Богу душу, либо сбежали. Настало время смертельной тишины. Несколько долгих минут друзья не слышали ни звука, и только капли грязной воды, стекая по стенам труб, бились об их зловонное содержимое. В миг, когда тишина стала особенно нестерпимой, откуда-то сверху раздался детский крик. Эпонина побледнела. — Гаврош!