Часть 1

Оказываясь пусть и в просторном и со вкусом обставленном, но лишённом какого-либо уюта номере любимой британской гостиницы, Себастьян в тысячный раз задумывается о покупке дома где-нибудь в Ольстере. Оставляя чемодан у порога, не включая освещение, он находит в ленте контактов телефон знакомого местного риэлтора, ...но так и не нажимает на вызов. Просто вспоминает последовательность цифр, чтобы уже завтра снова забыть. (об этой идее) «Милый, у Доменики и без того слабые лёгкие. На кой чёрт нам особняк в самой промёрзшей части Британии? Куда лучше Багамы. Подумай об этом» И он думает. О том, что Паола никогда не понимала его достаточно, а он поторопился с кольцом на заказ у друга-ювелира. У него обширный список друзей. Всё-таки нужно было звонить тому, что риэлтор. Две дочки это, безусловно, хорошо, но каково это — когда твоя жена (самый близкий тебе человек) не знает твоего любимого места в твоём родном городе, гуляет с тобой только в цитрусовом и жарком Лосе и наотрез отказывается поехать в Ирландию, даже в качестве подарка к твоему дню рождения? Очередные запонки с инициалами, безусловно, «в кассу». Кажется, он просто слишком устал. Кажется, он любит свою жену. Нужно только поспать. Утомительный перелёт и прочее... Кажется, он примерный глава семейства. Семьянин. И всё такое... Но проблема в этом самом «кажется». И это гложет тебя, парень. Съедает по кусочку каждый грёбаный день как запущенная онкология. *** «В любви не может быть сомнений, сын мой. Если они есть — значит, нет любви». Слова его духовника звучат в черепной коробке гулким эхом. Разбирают по винтику. Цепляют мышцы мелкой дробью. Пришёл исповедаться, вроде как перед крещением старшей. Вроде как предлог. А на самом деле больше не мог заливать ирландским виски нежелание трахать свою собственную жену. Даже дежурно, по вечерам, под телевизор. Дело не в родах, набранных килограммах и растяжках Поллы. Он чувствовал — дело не в этом; но священнослужителю, разумеется, не сказал. Он не хочет жену; тупо не стоит. Она мягкая на ощупь, загорелая и пахнет его любимым женским парфюмом. Но внутри она... словно поролоновая, удушающе-пустая и потрясающе-бесчувственная, и у него стойкое ощущение, что каждый раз он долбит куклу из секс-шопа. Ему кажется, что даже стоны Паола копирует из порно. Он противен сам себе, он буквально лезет на стену и частенько подолгу сидит в машине, подъезжая к дому, прежде чем войти. Рука снимает блокировку айфона, палец безошибочно находит нужный значок на рабочем столе. Та, что вся сейчас разложена на его экране по ровным инстаграмным фото-клеточкам, всегда смеётся его шуткам и смотрит влюблённым взглядом в объектив, даже тогда, когда по ту сторону камеры вовсе не он. Будто точно знает, ведьма, что смотрит ОН. Пересматривает, заучивает, мысленно обнимает, целует, жарко и страстно, запускает руку ей в волосы и себе в ширинку. Он периодически кончает в своём гараже, пока ничего не подозревающая законная жена поджаривает ему стейк в пятидесяти метрах, на их семейной кухне. Тяжело дыша после, Себастьян откидывает голову на подголовник в салоне и использует салфетки. Низ живота больше не тянет, временно отпускает. И он чертыхается, ругая себя за несдержанность. Вечером ему наверняка ничего не захочется на брачном ложе, а Полла наверняка будет приставать. Он клянёт придуманный кем-то термин «супружеский долг» и повышенное после родов либидо Паолы. Она словно с цепи сорвалась. А он мог бы и повременить с разрядкой. «Это же, по сути, та же вагина. Все одинаковые. Какая разница, кто под тобой потеет, кричит и царапает твою спину» — справедливо убеждает (распинает) себя Себа. Но «любить» для него никогда не было синонимом «ебать». «Ты спятил, приятель. Она — твоё сумасшествие. Твой Освенцим. Прижизненный ад». — За что ты мне, проклятье? За что? Католический приход на окраине Пасадены закрывается в пять, и он входит в пустынный храм за три минуты до официального закрытия. Будто успевает до финала рождественской распродажи. Те же чувства. — У Бога что, тоже есть приёмные часы? — криво улыбается Себастьян, длинными ногами минуя проход между рядами одинаковых деревянных скамеек. Священник не оценивает шутку, с постным лицом привычным жестом (словно кассирша в магазине считывает штрих-коды ваших товаров) осеняя лоб осунувшегося и измученного прихожанина крестным знаменем. То, что раб божий запутался и душа его мечется внутри бренного тела — падре видит и без всяких пояснений. Они сидят перед распятием долго и обстоятельно. Отец неустанно толкует Себастьяну о заповедях и высшем суде. С какой-то минуты перед глазами всё мутное и плывёт; Себу кажется, что он вот-вот грохнется в обморок — от плотной тишины и едкого запаха ладана или всевидящего ока Иисуса — он и сам не знает. Когда становится совсем невмоготу, мужчина не выдерживает, с остервенением вцепляясь в полировку скамьи: — Святой Отец, Всевышний нас уже не слушает, так? — Сын мой, — падре старается удержать его от необдуманных поступков. Но тщетно. Тот слишком долго терпел. И все невысказанное и копившееся в тесной душе стремится наружу. Это как тошнота, когда в баре ты мешал долго и неосмотрительно, только в тысячу раз хуже. — Я одержим, Святой Отец. Я грешник. Грешник трижды, четырежды, сто раз, падре. Пусть так. Но я не могу пересилить себя. Не могу, падре. Я не могу... Каменные стены сотрясаются от звука голоса и выдыхаемой ацетоновыми парами боли. Его влажные, красные глаза раненого зверя пугают даже видавшего виды священнослужителя. — Тобой управляет Дьявол, сын мой. Страсти берут верх над нами, все мы слабы перед собственными пороками, но нужно держаться... — Ради чего? Держаться. Ради чего? — он обречённо роняет голову в спинку впереди стоящей лавки; виски невыносимо сдавливает; мокрый от пота лоб горит словно в простудной лихорадке. Жилистая рука священника тяжким грузом ложится на его напряжённую спину. — Ради души, сын мой. Потакая минутным земным соблазнам, мы обрекаем душу на вечные муки после смерти физической оболочки... — Моя физическая оболочка сдохнет быстрее, если не будет рядом с той, в ком весь смысл. Он вылетает из храма, жадно заглатывая воздух, едва оказывается на улице. Калифорнийский ливень смывает всё на своём пути, он едет не разбирая дороги, а дворники не справляются с потоком. Ливень смывает всё, только не «Прости его, Господи, ибо не ведает что творит» сухими губами в плотной тишине пустого прихода. Только не это греховное смс из памяти телефона: «Не знаю, придёшь ли ты или справедливо пошлёшь меня на хер в свой выходной. Но я буду тебя ждать. Начиная с этой минуты. 85°C Bakery Cafe». Изящные малиновые лодочки переступают порог кафе под самое закрытие. Звенит дверной колокольчик, он нервно вскидывает голову. Изящная блондинка — совсем девчонка — мило стряхивает воду с бежевого тренча (небеса словно с ума сошли — льёт как из Ниагарского водопада уже третий час) и поправляет едва спасённую причёску, попутно ища глазами его в октаэдре столиков. У него сосёт под ложечкой и бешено стучит сердце. Себастьян с горечью на языке (и вовсе не от четвёртого кофе с коньяком) понимает — у Бога всё же нет приёмных часов. Конторка круглосуточная. *** Дева Мона Лиза, эти годы должны быть лучшими в твоей жизни... (с) Кто-то стучит в дверь, когда Себа расстёгивает ремень, манжеты и пару пуговиц сверху. Планируя принять ванну и лечь спать, даже не проверяя почту. Кто-то невовремя наведывается, беспокоит его, нарушая то самое «личное» и его нехитрые планы; он недоволен. Себастьян хмурится, неспешно направляясь к двери, намереваясь расправиться с визитёром как можно скорее. — Кто? — «Чуть мягче, Себ» — исправляет сам себя, понимая, что вырвавшийся неприязненный холодок в голосе был некстати. Но сдерживаться — не то, что он умеет. Особенно в скверном расположении духа. Особенно дико вымотанным за трудный день и многочасовой перелёт. — Рум-сервис, — слащавый женский голосок отзывается из-за двери. Он странно резонирует в нём, металлическим прутом проходясь по внутренностям. — Спасибо, мне ничего не нужно, — уже мягче, не без доли рассеянности (голос слишком напоминает кого-то важного) отвечает Себастьян, сам не зная зачем поворачивая замок. — Правда? — изящные шпильки на отельном ковролине кажутся голограммой. Он поднимается выше по ногам, обтянутым тонким чёрным капроном (она с ума сошла, в такую-то погоду), задевает взглядом край песочного плаща. — Совсем ничего? — Эйпи собственной персоной лукаво улыбается и стоит в метре от него. В его мозге опускается занавес. И после даже титры не бегут. — Это ведь мне просто снится, да? Ирландец выдыхает, но сквозь музыку даже самому не слышно, он расслабленно опускается на диван, не отрывая магнетически-тяжёлого взгляда. Заворожён. Она как змея. Извивается. Танцует. Опиум гипноза расширяет сознание и зрачки. Но кто здесь игрец на дудочке ещё большой вопрос. Он наблюдает за смазанными в темноте движениями (своей) блондинки, любуется тонкими линиями изученного вдоль и поперёк тела, блестящей дизайнерской юбкой с жилами блядского люрекса, её длинными худыми ногами. — Эйп... Ты сумасшедшая. Его усмешка получается вымученной, усталой, но, блять, это так похоже на настоящее счастье. Ему через три часа тридцать пять. Через три часа последний месяц весны. И ещё через семь встреча с ирландскими коллегами. А вечером рейс в Штаты. Он видит Собор Святой Анны, поверх, за ней, сжимая точёную талию. Она словно изваяние. Невообразимо грациозная, замысловатая, до невозможности красивая статуя авангардиста, помешанного на собственной музе. У него съехала крыша. И у него тоже. Себастьян прижимает Эйпи к перилам, прогоняет мурашки с острых плеч двумя прикосновениями и одним поцелуем. В молочно-белую шею. Она трепещет. Она забывает как это — дышать. И как она могла делать это долгое время — «без него». Наверное, по инерции. Он смеётся глазами, утопая в растаявшем как мороженое её лукавом взгляде с серой хитринкой. «Теперь вдох, Эйп. Попробуй, это просто». Она делает. Через рот. Один большой и внушительный. Он улыбается, заправляя белокурую прядь за ухо. «Молодец, детка. Дыши». Она дышит. Робко и несносно. Так, как ребёнок учится ходить. А он... Наблюдает, сдавливая женскую безвольную кисть. Он просто... любит. Так, что пульс замедляется. Так, что сам не понимает — рай перед ним или безвизовый анафилактический ад. И он не студентка с неустойчивым гормональным фоном и проблемной кожей лица, чтобы дрожать как осиновый лист при виде любимого человека (ака идола) и ощущать тех самых пресловутых «бабочек» ниже пупка. Но он, блять, ощущает. Совсем не по возрасту, статусу и прочей хуйне. Всё это глупости. Кроме Белфаста, этой комнаты и неё. _____ Эйпи садится на него сверху, обнимая шею, приближается к лицу и робко проводит язычком по губам, касается небритой щеки, скулы. А он сильно стискивает её попу, надавливая, приподнимает свои бёдра, толкается в неё, имитируя инстинктивные движения в сексе, вжимается, демонстрируя блондинке своё возбуждение. Она не спутает. Этот тягучий взгляд с поволокой и искорками животного желания говорит сам за себя. Он унимает демона внутри себя. Он бы жестко выебал её прямо сейчас и здесь, на этом диване. Но почему-то оттягивает и медлит. К своему неудовольствию Себастьян не может не отметить: она похудела. И его это не просто беспокоит, его это злит. Он чувствует её вес, физически, она стала легче. Мужские руки помнят её изгибы, тактильно, наизусть знают её фигуру (и зрительно и наощупь) — она потеряла несколько килограмм с их последней встречи. А он не из тех, кто любит эту ёбаную болезненную худобу со страниц глянца. Его тошнит от глянца, моделей и психопаток с анорексией. Слишком много ненужных воспоминаний. Ласково снимая бретели топа с плеч Эйпи, любуясь линией декольте, он гладит девичью грудь и Эйпи закрывает глаза. — Ты похудела. Тебе нужно есть. — Да, мистер Зануда, — иронизирует Эйп, растягивая такие невинные и вместе с тем такие распутные губы в улыбке. — Я не шучу, Эйприл... Она мелка для него. Неудобно мелкая, птичка с некстати удлинившейся шеей, отвратительно (явно) проступающими ключицами, плетями-ручками и острыми коленями-лезвиями. Но внутри неё космос. Всё тот же. Хер-знает-сколько-это-в-тротиловом-эквиваленте. В его желудке детонирует амфетаминовая бомба. Вспышки ультрафиолета взрывают зрачки, он жмурится, а потом резко открывает глаза. И всё вокруг заливается синим, потом оранжевым. Потом ему становится поразительно легко, будто он умер. Но он не умер. И, по-честному, не умирал ни разу. Просто иногда перебарщивал с дозировкой. Но ему правдиво кажется, что люди испытывают такую невероятную лёгкость в конечностях, слабость во всём парящем теле и неподдельную беззаботность только тогда, когда отдают Богу душу. Себастьяну двадцать, и он отчётливо помнит первый острый опыт игр с чем-то запрещённым. *** Пурпурно-розовая, жёлтая, голубая. Он помнит дуги рёбер костлявой Клэр над подушками и тонкую ладошку с горсткой разноцветных таблеток, однажды протянутую ему в душной спальне. Едва они входят в миллениум по календарю — у них появляется личный и регулярный — случается каждые два дня стабильно, если знакомый дилер не уходит в отрыв. Она не ест ничего кроме половинки грейпфрута и одного яйца. Но всегда весела и общительна. Благодаря банке транквилизаторов и чудовищному количеству экстази в сумочке, вместо запретного тирамису к чёрному кофе (конечно без сахара). Она всегда весела и общительна. А когда нет — он трахает её до ломоты в суставах и бронхитного хрипа в лёгких и напрочь выбивает из её тощего тела любые мысли, что у них что-то не получится. Сейчас всё по-другому. Странно. «Ты конченный неудачник, Себастьян» — ранним утром он обнаруживает её алую помаду на зеркале, висящем прямо напротив их общей кровати. Прямо в их душной спальне. Только проснувшись. Без неё. «И тебе удачи» — он накрывает голову подушкой и мечтает задохнуться. Ему двадцать два и у него больше нет любви. Но зато есть пара пакетиков разноцветных колёс и телефон психолога бывшей подружки, милостиво оставленный всё так же — красной помадой на пыльном стекле. _________ Пурпурно-розовая, жёлтая, голубая. Тот же коктейль, но в других обстоятельствах. Он «слезает» с молли, под финал не приносящих ничего, кроме тошноты и желания сдохнуть, быстрее, чем с воспоминаний о том, как им было хорошо, когда они закидывались вместе. Под Майкла и четыре лаймовые Маргариты. Он помнит как трещат сосуды, не справляясь с мощным бурлением кипящей крови, как глушит счастье, как пульсирует каждая клетка под истончённой от непостижимой чувствительности кожей. Как сладко стонать её имя в её же ухо, заполнять её до отказа, и чувствовать, как она напряжённо сжимает стенки влагалища, и буквально врезается в его бёдра, умоляя ускориться; переплетать её тонкие руки и буквально распадаться на молекулы от крошащего тебя в пыль удовольствия. Оно густое и вязкое, как вишнёвое желе, перекатывается в тебе медленно (слишком медленно, но от того в миллион раз приятнее) — от основания черепа до фаланг пальцев ног, рождая долбануную эйфорию. Ты наркоша, но тебя радует. И ты хуй клал на всё остальное. Он помнит это. И реалистично чувствует. Сейчас. Как никогда ярко. Прямо как в 4D. И Себастьяну (не) кажется, что для того чтобы ощутить именно это опять — вовсе не обязателен знакомый набор. Она — те самые личные и необходимые Пурпурно-розовая, жёлтая, голубая. Она его МДМА. Он торчит сознательно, бесстыдно и беззаветно. Его трясёт и крутит. Его затягивает. Его уже затянуло. — Ты как МДМА, — шепчет он в эту аккуратную розоватую ушную раковину. Он-то знает. Как никто другой. Она — именно это. А она слишком правильная, слишком хорошая девочка, чтобы что-то понять. Да ей и не нужно. И Себу в кайф. Не сторчавшаяся анорексичка со взбалмошным характером, а эта примерная мисс, с внешностью выпускницы колледжа, и такими чертями, что любой омут обзавидовался бы. Себа и мечтать не мог о таком подарке на все свои дни рождения. До конца жизни авансом. Он перебирает её волосы, скользит по её лопаткам, и настойчиво пробирается в её мятный рот напористым языком. Балконные перила слышат её срывающееся в толерантную британскую тишину: «люблю тебя». И его ответное биение сердца через рубашку. Громче любых признаний. Истово. «Я жить без тебя не могу». И кому ещё как ни ему — бывшему (почти)зависимому — знать, что в его случае это ни хуя ни расхожая фразочка из бульварных романов. Он хочет нажимом на плечи усадить её на пол, привязать к этому по-готически витому ограждению, оставить её полуобнажённую и беззащитную на фоне величественного Белфаста со шпилями и наколотыми на них слепящими звёздами, и смотреть на неё. Любить. Смотреть. Вдыхать с ледяным ветром тёплый аромат шёлка волос, (пред)чувствовать бархат кожи. Связать и трахать. Долго. Чтобы имя своё забыла. Трахать её с видом на собор — богохульство и попрание всех моральных ценностей... Но любить её. здесь. именно. — возможно, лучший из подарков на тридцатипятилетие. Паола не любит (его) холодный дом. Точку на карте. Часть королевства. С серебряной рябью на реке и ветрами, залезающими под пальто. Она ненавидит верфи, храмы и долгие прогулки. Она жмётся к кафешкам, моллам и всегда выкручивает гостиничные кондиционеры на максимум. Итальянка. У неё мёрзнут ноги. Немеют пальцы. У него чувства. Он и сам не любит это замечать. (ему кто-то помогает замечать это) Но иногда накрывает. <А эта сумасшедшая целует его кожу и словно раскалёнными щипцами выдирает пульсирующую мышцу.> Паола любит солнце, Багамы, веснушки и яркие купальники. <А эта сумасшедшая касается губами каждой обветренной костяшки его руки, прижигает кончики пальцев языком, словно окурком смолистого мальборо.> Она не боится ветров, осадков и минусовых. Она плевать хотела. С ней жарко даже на Северном полюсе. И это вам не какая-нибудь хуёвая метафора. Хуже. Это правда. И Себастьян сам не всегда рад. Но за три часа до тридцатипятилетия — почему бы и нет. Его клинит. Он невменяем. Это неизлечимый вирус, смертельная лихорадка, ле (фа)тальная инъекция. *** Когда горячие пальцы бегут вверх по спинным позвонкам, Эйпи всё ещё сидит на его коленях, поглаживая затылок. Нет света, но его больше, чем кажется. Больше, чем нужно. Больше, чем можно вытерпеть. Парное дыхание — одно на двоих — тихое, спокойное, размеренное. Они просидели бы так до ядерного взрыва, всемирного потопа или второго пришествия. До скончания веков и гибели всего этого несовершенного грёбаного мира. Будь «за чертой» хоть малейшая надежда на то, что «там» они смогут встретиться и быть вместе. Ирландский северный ветер завистливо бьёт плетьми в стекло, проникает в комнату в неплотно закрытую балконную дверь. Она невнятно (или слишком, блять, разборчиво и губительно для него) лепечет: — Я хочу любить тебя вечность... Она начиталась Остин и Бронте. Ждала принца, а встретила его. Знакомая пасаденовская вовсе не кофейная горечь садится на кончик языка. Так, что и не сплюнуть. Так, что не отделаться. Но кто он ей, чтобы возвращать на землю... Он вдыхает аромат её волос, нежно шепчет на ухо, чуть усмехаясь, прижимая к себе невообразимо крепко. Ещё чуть-чуть и она с хрустом сломается пополам в его объятиях. — Так и будет, детка, — получается адски не убедительно, совсем как обещания из предвыборных программ по телику (он бы публично сжёг к херам такого кандидата). А Эйпи верит. Глубокие серые доверчивы и, впиваясь в его нутро, душат неподдельной преданностью. Её яд — самый действенный. Она верит. Или делает вид, что верит. В любом случае Себа благодарен своей малышке. Эйприл кладёт голову на его плечо, и они снова застывают, на час, два или вечность, плотно прижимаясь, прилипая друг к другу, сливаясь, срастаясь в один большой ком разных бесконтрольных чувств. Там, где слышен только город и тиканье настенных часов. — Прогуляемся? — шёпот оставляет прорези в бархате тишины. Он знает, что Эйпи не спит. Чувствует, хоть и не видит. Он и сам не знает почему, но в этом городе ему всегда хочется гулять — посещать любимые места или вовсе бесцельно слоняться по длинным неровным улочкам. И с кем ещё, если не с ней. Когда, если не сейчас. На исходе мёртвенно-бледного апреля и в начале такого наполненного жизнью мая. Плевать на время. Погоду. На всё. В Белфаст его тянет так же сильно и безрассудно как и в неё. Эйпи приподнимается и пытается разглядеть время на наручных часах, оплетающих тонкое запястье. Её полусонная улыбка работает для него лучше ночника, энергетиков и ибупрофена, вместе взятых. Его малышка не оставляет ему ни единого повода сомневаться в ней. — Конечно. Она двумя ладонями накрывает лицо, мило трёт веки, прогоняя подкравшееся марево. Потом встаёт, поправляя блестящую юбку, надевая топ. Оглядывает просторный номер, ища взглядом свой сброшенный где-то плащ. — Только не думай, что я выпущу тебя в таком виде, Эйп. Эйпи наивно улыбается уголками розоватых губ, смотря на приближающегося Себастьяна. — Ты сумасшедшая. Хоть иногда используй приложение «погода» в своём телефоне, ладно? Когда выходишь из дома куда-нибудь дальше супермаркета. Эйпи снова улыбается, не сводя с него влюблённых глаз. Он даже злится очаровательно. Ей всегда не хватало этой трогательной заботы от мужчин. — Я должна надеть это? — она смотрит на принесённые Себастьяном вещи, выгибая бровь — его серую мешковатую толстовку, представляя каким бесформенным балахоном будет смотреться на ней эта спортивная вещь, и длинные тёмно-синие джинсы, которые нужно будет изрядно подвернуть, чтобы она смогла в них безопасно передвигаться. — Ты догадлива, — он сексуально подмигивает, принимаясь раздевать её. Эйпи дышит прерывисто, возбуждённо. Ей нравится, когда он так руководит ею, лишая и намёка на свободу выбора. Он снова хмурится, снимая с неё юбку, топ, оставляя в одном белье, посреди большого номера, но лишь на миг. На один миг Себастьян не отказывает себе в удовольствии — отступая, он жадно ласкает тело Эйприл оплавляющим, оценивающим взглядом, задерживаясь на подрагивающем от холода и возбуждения животе, заострившихся коленях, кружевной линии тёмного бюстгальтера. Хмурится. Она и вправду скинула пару килограмм. — Подними руки, — командует Себа, снова оказываясь в опасной, головокружительной близости. Эйпи чувствует его запах и читает мысли. Подчиняется беспрекословно, вытягивая руки. Приятный телу хлопок толстовки спасает от мурашек. Затем Себастьян помогает ей надеть свои джинсы, сильно затягивает ремень на талии, отлично находя середину, при которой брюки надёжно фиксируются на девушке, но при этом она может дышать, а после аккуратно подворачивает штанины. Всё это время Эйпи молчит, наблюдая за слаженными действиями Себы, но сердце её скачет как сумасшедшее. — Дыши, Эйп, — он улыбается, игриво касается кончика её носа в тот момент, когда она готова броситься на него с жаркими поцелуями. Земля уходит из-под ног. Она не чувствует ковра... Одевая её, Себастьян едва сдерживает себя, чтобы не отменить все планы на хуй, и не остаться с ней здесь, на всю оставшуюся ночь (жизнь). Бесконечно любить её. Любить и трахать. Без дополнительных синонимов и объяснений. Без перерыва на сон, еду, разговоры. Вот чего бы он по-настоящему хотел. Но кто он ей, чтобы вот так лишать девчонку жизни... Заполняя собой, до отказа. До сбоя в программе. До диабетической комы. До инсулиновой зависимости. Он её не подсадит. Нет-нет. В их истории хватит одного безнадёжно больного. Им надо отвлечься. Она хочется броситься на него и целовать. Он знает. Он точно знает. Эту дрожь, эти сигналы, искорки похоти в глазах. Она хочет его. Его девочка мокрая. И потому им надо отвлечься. Свой торт со свечами он хочет получить в финале вечеринки. Он хочет показать ей город. Показать её городу. Он слишком любит их обоих, чтобы откладывать их знакомство. И сколько можно скрывать их друг от друга... Себастьян не выпускает её ладони из своей руки, будто боится, что она потеряется, а он не сможет найти. Будто ведёт её в сад или на школьную линейку. Будто она заблудится, а он тот, кто просто должен быть рядом. Всегда. Каждую минуту. Быть её проводником в этом грёбаном мире, в этой жизни — её мужчиной, опорой, защитой — не этого ли предназначения он хотел бы больше всего на свете? Именно. Этого. А, может, это он. Он сам боится потеряться. Без неё. Проснуться в жарком, душном в это время года Лосе и понять, что хлещущий по щекам солёный ветер и тепло крови любимой женщины в пальцах — лишь тупой, никчёмный сон. Чья-то до пиздеца злая, несмешная шутка. Он очень боится. Поэтому не отпускает, ведя Эйприл, смотря под ноги, на серый брусчатый асфальт в отблесках скупой городской иллюминации. В Белфасте ахроматическая густая ночь с заморозками и паром изо рта. Она шепчет, что никогда таких не видела. Он тоже. С ней эта ночь в родной Северной Ирландии открывается чем-то новым. Лаган сегодня на редкость спокойна и по обыкновению нема и величественна. Эйприл смотрит на гладь реки и считает мерцающие на ней серебряные блики звёзд. Завораживающее зрелище захватывает его малышку. Его захватывает она. Заглатывает целиком и полностью. И не давится. Он выпускает нежные пальцы Эйпи, девушка подходит к кромке воды, опускается на корточки, зачерпывает тёмную воду словно вязкую нефть. Портовый бриз жжёт чувствительную тонкую кожу калифорнийских губ. Паруса пришвартованных кораблей возмущённо клокочут, с недоверием смотря на незнакомку. Эйпи замирает перед открывшимися ей видами красивейшего ночного Белфаста. — Это чудесно, Себастьян, — она убирает волосы с лица, восторженно улыбается, оборачиваясь. Он растягивает губы в подобии улыбки. «Ты чудесна, детка» — мысленно отвечает ей Себа. Он поздно вспоминает про телефон в кармане куртки, но так и не решается достать его, предпочитая оставить свою Эйприл такой — заворожённой и восхищённой — в живой памяти, нежели разлинованной в галерее бесчувственного гаджета. Проходя набережную, мосты и тихий центр, они неспешно выходят к Донегалл. Эйприл уже видит колокольню той самой святой Анны, предвкушая выход на главную площадь столицы. «Однозначно, это станет главным откровением» — думает блондинка. Внезапно Себастьян закрывает ей глаза руками и обескураженная девушка останавливается. — Идём, хочу тебе кое-что показать. Он заставляет её свернуть, Эйпи не разбирает дороги, осторожно переступая ногами в мужских найках. Она держит руки Себастьяна своими, умоляя позволить ей посмотреть, куда они идут. Но Себа непреклонен, ограничиваясь лишь: «Аккуратно. Направо. Теперь налево. Осталось чуть-чуть». Когда мужчина наконец милостиво разводит ладони, Эйп часто моргает, пытаясь привыкнуть к свету. Переливающиеся огни яркой, задорной вывески приглашают воспользоваться услугами велопроката в самом сердце спящей Северной Ирландии. — Прокатимся? — он снова надёжно обхватывает её запястье, на этот раз чтобы поцеловать. — Ты знал, — протягивает Эйпи, прищуриваясь. Она почти парит от переполняющего её восторга. Радуется как девчонка купленной сахарной вате в парке аттракционов. Как же с ней легко... Он и сам уже давно не чувствует почвы под подошвами ботинок. — Разумеется, детка. Чёртова улыбка не стирается с обветренных губ. Кажется, у неё уже болят щёки. Эйприл еле доставала ногами до педалей, в огромной мужской обуви ступни так и норовили соскользнуть, но это абсолютно не мешало девушке наслаждаться этими сказочными мгновениями и всеми окружающими её красотами на все сто процентов. На этот раз Себа предоставил ей полный карт-бланш и свободу действий, держась позади, чуть поодаль. Мачты освещения услужливо указывали девушке дорогу, безошибочно ведя к центру города. Ей всё-таки хотелось разглядеть главную достопримечательность Белфаста, один из красивейших католических соборов Европы, ощутить эту невероятную энергетику собственной кожей. ---- Эйприл оборачивается — проверить как там Себастьян, состроить какую-нибудь победную, дразнящую гримасу, но позади его нет. Она делает вдох и выдох. Прищуривается. Поворачивает голову, чтобы посмотреть куда едет. Оборачивается вновь. Себы по-прежнему нет. Нет-нет, она не паникует. Вовсе нет. Удерживая руль одной рукой, вторую — вспотевшую от пронзившего нехорошего волнения — девушка вытирает о колено. — Себастьян, — тихо шепчет Эйпи, ей становится немного страшно. Зябко. Впервые за весь вечер она чувствует холод. Физически. Просто его нет рядом. И она совсем одна в этом огромном городе, прошитом морской солью и ветрами. Она почти падает с велика, видимо, наехав на камень, напрочь позабыв смотреть на дорогу. Все её мысли сбились в кучу. Вскрикнув звонкое «ой», Эйпи вовремя группируется и спрыгивает с велосипеда. ---- Подняв голову, она видит стоящего у арки, ведущей на главную площадь, Себа, скрестившего руки на сильной груди. Его напряжённая закрытая поза говорит сама за себя. Кто-то очень зол. Но... как он здесь оказался быстрее неё? Проявил чудеса левитации?! Фокусник, тоже мне! — обиженно думает Эйп, ведя велик и шагая в направлении ратуши. Синий внимательный взгляд, держащий девушку словно на прицеле, весьма недоволен её легкомысленной неосторожностью. «Сейчас, кажется, меня ждёт хорошая трёпка! Плевать, он тоже хорош!» — Тебя можно хоть на минуту оставить одну, скажи мне? — и снова Себастьян просит себя быть чуть мягче, но не очень выходит. Эмоции и страх за неё берут вверх. Она чуть не навернулась с этого грёбаного велосипеда прямо на асфальт, на скорости и на его глазах! Эту девушку вообще нельзя отпускать от себя ни на метр. — Как ты здесь очутился, если ехал позади? — Эйп, я люблю быть сзади только в одном случае, — чеканя каждое слово, отвечает Себа, смотря ей прямо в глаза. Коварная, недвусмысленная пошлая усмешка вспыхивает на любимых губах. У Эйпи не подконтрольно вспыхивает лицо. Себастьян забирает у неё велик и, поворачиваясь, направляется к собору. — Учту. На будущее, — в тон ему, иронично отвечает детка, любуясь спиной Себы. Спина расслаблена и горделива, как и походка. Детка не видит, как чертовски доволен Себастьян, улыбаясь во все тридцать два. Она ему идеально подходит. Она — та самая его «половина». Не верь после этого во всю эту кармическую херню... Прокручивая ситуацию, Эйпи и не замечает, как оказывается в центре Донегалл, буквально упираясь в готическое сооружение храма. От шедевра архитекторов в удивительной жёлто-красной подсветке у неё спирает дыхание. Разве к такому можно привыкнуть? Совершенно точно, она запомнит это надолго. — Себастьян, Господи... — выдавливает Эйприл, подходя к ступеням. Себа оказывается за её спиной, легко приобнимает за плечи, находя руки. Ледышки. Бедняжка. — Ты заледенела. — Нет, — отрицает Эйпи, не обращая внимания на такие мелочи как холод. — Будешь кофе? — заботливо шепчет Себастьян, не отрывая глаз от Эйприл. А она не отрывается от убранства здания, задирает голову вверх, рассматривая причудливые башни собора. — Эйп, — улыбается Себастьян, аккуратно поправляя её волосы. Она рассеянно кивает. — Да, без сахара, пожалуйста. Себастьян неодобрительно поджимает губы. — Я сейчас. Переходя дорогу, Себа бросает взгляд на наручные часы. Почти полночь. Этот круглосуточный кафетерий на углу Мэй Стрит всё так же работает, и Себастьян рад. — Латте, пожалуйста. И два сахара. — Что-нибудь ещё? — осведомляется продавец, протягивая мужчине картонный стаканчик с обжигающим ароматным напитком. — Да, пожалуй, — задумчиво произносит Себа. И наверняка его глупая улыбочка со стороны выглядит нелепо. Но до его тридцатипятилетия всего пятнадцать минут, а отметить это событие он хотел бы именно так. Когда Себастьян возвращается, Эйпи сидит прямо на каменном крыльце собора, подперев щёку рукой. — Встань, немедленно, — рявкает Себа, подходя. Не добавляя, но думая про себя «Эта девчонка точно нуждается в хорошей порке». — А ты, похоже, закалённый, да? — Эйприл нехотя привстаёт, кивая на мороженое в руке Себы. — Держи, — Себа вручает ей полагающийся кофе, снимает куртку и предусмотрительно стелет на ступень. — Теперь садись, — разрешает Себастьян. Эйприл улыбается, полностью подчиняясь, не сводя смеющихся глаз с любимого мистера «Контролфрика». — Ты чокнутая, Эйп, — отмахивается Себастьян, присаживаясь рядом. — Ванильное? — игриво интересуется Эйпи, грея руки о плотный горячий картон. — Теперь мой любимый вкус, — отвечает Себа, расплываясь в сладкой как этот десерт улыбке, не имея ни сил, ни желания, ни физической возможности долго злиться на свою детку. Он кормит её мороженым с пластиковой ложечки, поит кофе. Смесь горячего и холодного, горьковатого и сладкого. Изысканно и интересно. Всё это до одури нравится Эйприл, до щемящей боли в груди, до банальных, но таких правдивых бабочек в животе. — Так ты откармливаешь меня, да? — вытирает уголки губ Эйпи, прищуривая глаза, — Уже не терпится. Твой коварный план? Но почему именно такой выбор? — Это мы. Ты и я, — указывая на мороженое и кофе, говорит Себастьян. — Как это? — морщинка озадаченности появляется на лбу Эйп. — Смотри. Это я, — Себа приподнимает стаканчик латте, — А это, — он слегка приподнимает пломбир, — Это ты. Он добавляет несколько ложек ванильного десерта в кофе и протягивает Эйпи. Она снова послушно делает глоток, прямо из его рук. — Вкусно. Себастьян нежно улыбается, пальцем вытирая белёсую пенку с её верхней губы. — Правда? А так? Он притягивает Эйприл за затылок и целует страстно, требовательно. И если бы она не сидела — точно упала бы. Колени вмиг ослабли, а всё пространство стало кружиться вокруг с огромной скоростью. Как на каруселях. Он мечтал встретить ещё один свой год именно так. В своём родном городе, с ней — телом, душой, с вкусом её губ, кофе и ванильного мороженого на своих губах. Эйприл вздрагивает и широко распахивает глаза от внезапного громкого звука городских часов, разрывающих таинственную, тонкую вуаль тишины. Колокола на главной башне собора Святой Анны начинают отсчёт до старта нового дня. Ровно двенадцать ударов и последний месяц весны вступит в свои законные права. — Не бойся, это всего лишь май, детка, — успокаивает Эйпи Себастьян, любуясь проступившем румянцем на её щеках. Кровь побежала быстрее. И ему нравится думать, что это из-за него. — Себастьян... — задыхается Эйприл, вцепляясь в кашемир свитера на его груди. На её лице неловкость и растерянность. Ему не нужно слов, чтобы понять все её эмоции. Она совершенно забыла... Как можно быть такой тупицей, Эйп? Но Эйприл не была бы Эйприл, если б не умела так быстро ориентироваться в ситуации. Цепкие пальчики настойчиво сжимают свитер и тянут на себя, на этот раз вынуждая мужчину оказаться ближе. — С днём рождения, детка, — смеётся Эйпи, жадно впиваясь в губы любимого человека. Пурпурно-розовая, жёлтая, голубая. «В любви не может быть сомнений, сын мой. Если они есть — значит, нет любви». — Ты как МДМА... «Не знаю, придёшь ли ты или справедливо пошлёшь меня на хер в свой выходной. Но я буду тебя ждать. Начиная с этой минуты. 85°C Bakery Cafe». — Эйп... Ты сумасшедшая. — Ради души, сын мой. Потакая минутным земным соблазнам, мы обрекаем душу на вечные муки после смерти физической оболочки... — ...рядом с той, в ком весь смысл. — Это ведь мне просто снится, да? — Я хочу любить тебя вечность... Рваными кусками, слепящими вспышками, голосами... Он как в невесомости. В его сознании засвеченными полароидными кадрами проносятся события, фразы, сны; яркие воспоминания, стойкие ощущения. Откуда-то из прошлой жизни. — Загадай желание, — шепчет ему Эйп, еле шевеля горящими от поцелуя губами, — Так нужно. «Ты — моё желание» — кричат ей его глаза. Она понимает, благодарно опуская тяжёлую голову на плечо, и опуская тяжёлые веки. Слишком много впечатлений на сегодня. Слишком много любви. На всю жизнь. Он крепко обнимает её, больше не боясь сломать. Себастьян смотрит на крест над дверями храма. «Будь счастлива, Эйп» Он знает, его слышат. У Бога ведь нет приёмных часов. Конторка круглосуточная.