Глава 1: Снова в шкафу

1988 год Ухоженная улица небольшого британского городка тихо спала под чернильным небом, казавшись местом, максимально далёким от каких-либо странных или загадочных событий. Оконные стёкла практически одинаковых коттеджей, выстроившихся в ряды, поблёскивали в свете фонарей, а порывы ветра шевелили аккуратно подстриженные кусты и идеально ровную траву на газонах. В одном из этих домов — в том, что был под номером четыре, — в тёмном и очень маленьком чулане под лестницей, где была всего одна тусклая лампочка, переплетения труб вдоль стены, полки, забитые чистящими средствами, бытовой химией и прочим хламом, крепко спал маленький мальчик. На вид ему, казалось, вряд ли было больше восьми; худой, в мешковатой, поношенной одежде, он завернулся в латанное-перелатанное одеяло, скорчившись на старом матрасе и таких же неважных на вид подушке и простыне. Чёрные волосы мальчика торчали в разные стороны непослушными вихрами, а под спадающими на лоб прядями можно было увидеть шрам, напоминающий молнию — красный, воспалённый, будто он был нанесён не годы назад, а совсем недавно, и только-только начал заживать. Рядом с мальчиком на полу лежали круглые очки с покосившейся дужкой, топорно и неумело починенные скотчем, и какая-то книжка, которую ребёнок, очевидно, читал перед сном. Жизнь этого ребёнка, столь недолгая, уже была трудна и полна потерь — осиротевший с младенчества, в нелюбимом доме, с людьми, которые ненавидели не только его, но и то, чем он по своей сути являлся. Он был совершенно беззащитен перед миром, о котором не имел и понятия, миром, уже сейчас поклонившемуся ему, как спасителю, миру, готового использовать его, как пешку, миру, в котором сам он был не интересен никому — было интересно лишь то, что он мог этому миру дать, то, на какие жертвы ради этого мира он был готов пойти. Маленький мальчик, на хрупких плечах которого, как волею случая, так и сознательными действиями слишком многих людей, лежало, увы, слишком многое. И словно в ответ на все те беззвучные мольбы, которые он, плача, бывало шептал себе под нос перед сном, ночную тишину вдруг нарушила цепь странных, загадочных событий. Спящий мальчик внезапно нахмурился, словно его сон побеспокоило что-то неожиданное и очень неприятное; если бы он — или кто-нибудь ещё из крепко спавших обитателей дома номер четыре, — в этот момент бодрствовал, он бы почувствовал, как на дом опустилась тяжёлая, неестественная духота. Воздух вокруг ребёнка, казалось, загустел, сделался неподвижным и словно бы вещественным, и какое-то очень недолгое мгновение больше ничего непонятного не происходило. А затем, без всякого предупреждения, воспалённый шрам на лбу мальчика туго натянулся и с довольно неприятным звуком лопнул — струи крови потекли по его носу и щекам, когда под кожей ребёнка стали вздуваться вены, еле заметно меняя черты его лица, а чёрные пряди непослушных волос, казалось, седели на глазах, пока не стали ослепительно белыми. Из открывшейся раны на лбу вырвался клуб тёмно-серого дыма, судорожно задёргавшееся и задрожавшее, когда его, из ниоткуда, вдруг охватило пламя. Тихий, но невероятно пронзительный крик длился всего лишь в одно мгновение, после чего огонь с лёгким хлопком погас, не оставив после себя ничего — даже малейшей искры. Налившиеся вены, между тем, постепенно уменьшались и бледнели, пока вновь не исчезли под кожей — и всё же мальчик, даже без учёта до сих пор кровоточащей раны, не был тем же самым ребёнком, что уснул этой ночью в чулане под лестницей; лицо его, хоть и похожее на своё прежнее, всё же чем-то отличалось, не говоря уже о том, что волосы его так и остались серебристо-белыми. Самым странным же во всей этой ситуации было то, что подобные изменения, произошедшие с его телом так быстро, по какой-то причине совершенно не разбудили его — лишь когда всё закончилось, мальчик вдруг, ни с того, ни с сего, сделал судорожный, глубокий вдох, и распахнул глаза. Зелень цвета травы, унаследованная им от своей покойной матери, теперь окрасилась в жуткий, кроваво-красный цвет. *** Тёмный Лорд, когда-то давно, в далёком детстве, носивший имя Гарри Поттер, прожил долгую-долгую жизнь. За все эти годы он трижды пересекал невидимую грань, разделяющую живых и мёртвых — в первый раз, как невинное дитя, чьё будущее было куплено кровью его матери, во второй — как жертва, отдавшая себя на смерть ради жизней других, и в третий — как трус, пытавшийся сбежать от неизбежного. За эту последнюю возможность он держался со всем присущим его упрямством, в отчаянном стремлении сохранить последние крохи надежды, ещё остававшиеся у него после того неописуемого кошмара, в который превратилась его жизнь. Откровенно говоря, он на самом деле не ожидал, что это сработает; он знал, что лишь у очень и очень немногих волшебников хватило дерзости даже задуматься об претворении в реальность того, что он, Гарри, собирался осуществить, не говоря уже о том, что большая часть магический знаний была безвозвратно утеряна к концу его жизни. Так что его попытка была скорее актом безысходности, чем сознательным расчётом на успешный результат — и всё же даже осторожного предположения, даже намёка на то, что это может быть возможным было достаточно для того, чтобы эта идея стала целью и смыслом его существования в течении последних девятнадцати лет. Те немногие сведения, которые к тому времени ещё сохранились, приходилось добывать буквально по крупицам — и даже тогда они в лучшем случае были неполными, и подчас противоречили друг другу. Ему пришлось составлять ритуал самостоятельно, долгим и упорным трудом, спотыкаясь на каждом шагу и постоянно исправляя возникавшие из ниоткуда огрехи. Его не волновало, на что ему пришлось пойти ради завершения своего труда — он лгал и соблазнял, манипулировал и убивал, крал и предавал, играл так грязно, как только мог, используя любые методы, лишь бы добиться желаемого. И, совершая поступки, которые в детстве показались бы ему отвратительными, он не испытывал ни малейшего колебания. На что ему ещё, в любом случае, было тратить свою жизнь? Отведённый ему срок неотвратимо клонился к закату, всё, что когда-либо было ему дорого, было у него отнято много лет назад, а мир, за который он сражался, страдал и умирал, теперь лежал в руинах. Всё, что осталось, было болью и сожалением — и если ему пришлось выучить несколько мёртвых языков, чтобы быть способным прочитать некоторые необходимые заклинания, или развязать войны исключительно ради добычи редчайших ингредиентов для зелий, для него это просто было ещё одним днём, когда он становился ещё на один шаг ближе к тому, чтобы его надежда стала явью. Быть может, только благодаря такому подходу у него, в конечном итоге, всё и получилось. Вновь приходить в сознание было до тошноты неприятным ощущением. Самое первое, что он почувствовал — как будто он долгое время плыл в глубине океана, изо всех сил сопротивляясь чудовищному гнету водяной толщи, и вот, наконец, вынырнул на поверхность. Судорожно и глубоко вздохнув, он распахнул глаза; все его тело била дрожь. Какое-то время он едва ли мог сказать, кем он вообще являлся и где находился — голова гудела от царившего в ней тумана, из которого непрерывно вспыхивали образы болезненных воспоминаний о его далёком прошлом, перемежающиеся мучительными видениями, которые запросто были способны свести неподготовленного человека с ума. Не было слов, которые могли бы описать то, что пришлось ему пережить во время ритуала — даже убедившись в том, что всё было подготовлено правильно, и любые ошибки были исключены, Гарри знал, что успех ему вовсе не гарантирован. Последствия того, что он намеревался сделать, были ужасающими, и физическая смерть была ещё относительно благополучным исходом по сравнению с риском раздробления души, обрёкшего бы Гарри на ту же участь, что в своё время постигла в посмертии Реддла, или, того хуже, его выпадения за пределы Вселенной как таковой, что не оставило бы ему иных вариантов, кроме как скитаться в пространстве меж мирами в надежде на то, что он сможет когда-нибудь прибиться хоть к какому-то измерению. Однако, даже несмотря на всё это, Гарри знал, что он был у Смерти на особом счету — как-никак, он являлся последним на тот момент живым Певереллом, и, кроме того, Повелителем Смерти, сумевшим воссоединить в своих руках все её Дары. Это, разумеется, не давало ему над ней ни малейшей власти, но делало его значительно более осведомлённым о сути иных, духовных миров — мест, где обитали высшие силы; и всё же ничто и никогда не смогло бы подготовить его к тому, когда он, наконец, встретился с ней лицом к лицу. Морриган, Хель, Анубис, Эрешкигаль, Танатос, Четвёртый Всадник на Бледном Коне и Третья из Правящих Сестёр… Её нарекли сотнями, если не тысячами имён, и всё же ни одно из них и близко не описывало то, что она собою представляла. Лишь дементоры, пожалуй, могли быть теми, кто являл миру приблизительное, наиболее примитивное её подобие; существо, чьё дыхание пробирало насквозь порывами леденящего ветра, чей голос — громкий и надтреснутый, — был подобен сухим листьям, шелестящим на кладбище. Немыслимое в своей противоестественности чудовище, у которого было слишком много глаз, слишком много рук, слишком много ртов — само присутствие которого, казалось, вытягивало жизнь из всего, что его окружало, словно метафизическая «чёрная дыра» колоссальных размеров. Гарри был благодарен, что по большей части забыл встречу с Вечной Леди — иначе он не был уверен, что был бы в состоянии спать. Как только перед его глазами перестали плясать разноцветные пятна, и Гарри смог, наконец, сфокусировать взгляд, то обнаружил, что смотрит на уж слишком знакомое ему крошечное помещение, которое дражайшие родственнички выделили ему вместо нормальной комнаты. Конечно, прожив целую жизнь, он почти забыл о своём очень одиноком детстве, о, казалось бы, бесконечных ночах, проведённых в шкафу под лестницей — но то, что ещё сохранилось в его памяти, казалось именно таким, какой он сейчас и видел свою маленькую каморку. Даже поросшие паутиной углы, сопровождаемые компанией трёх сидящих на ней чёрных пауков были в наличии. Какое-то время Гарри просто лежал на старом матрасе, совершенно неподвижный, быстро, неровно дыша и всеми силами пытаясь прийти в себя; больше всего ему, в данный момент, ему хотелось одновременно громко разрыдаться и истерически рассмеяться — просто от осознания того, что все потраченные годы были не зря, что всё, так или иначе, получилось. Однако, привыкший к старости не тратить драгоценное время попусту, Гарри в конце концов резко сел на матрасе, при этом слегка покачнувшись и ухватившись маленькой ручкой за одну из грязных труб, крепко при этом зажмурившись — его опять прошиб сильнейший приступ дурноты. Сейчас он как никогда был благодарен за полуголодную жизнь, которую он влачил в доме Дурслей, потому что облевать свой матрас остатками вчерашнего ужина ему совершенно точно не хотелось. Дождавшись, пока ему снова полегчает, Гарри открыл глаза и только сейчас почувствовал что-то горячее, текущее по его щекам. Отцепившись от трубы, осторожно прикоснулся пальцами к своей щеке — на ощупь оно было вязким, липким и источало металлический запах. Он был более чем уверен в том, что именно это было (даже если почувствовал совершенно не то, что ожидал), и поднеся пальцы к собственному лицу, уставился на блестевшую в тусклом свете лампочки кровь. Саднящее, пощипывающее чувство во лбу, на которое он до этой секунды не обращал внимания (он так привык к болям в шраме за свою юность, что приноровился их игнорировать — к добру или к худу), вновь дало о себе знать, и Гарри моментально понял, что с ним случилось. Впрочем, от возможности убедиться лично он никогда не отказывался — а заодно это было хорошим способом проверить, остались ли вместе с ним его отточенные с годами и хорошо натренированные магические способности. Мальчик взмахнул рукой в воздухе, словно пытался отогнать комара, назойливо мельтешащего перед его лицом, и улыбнулся, когда перед его лицом возникло серебристое ручное зеркальце старинного вида, инкрустированное бриллиантами и с выгравированным гербом Блэков на ручке. В отражении на Гарри уставилось бледное лицо восьмилетнего ребёнка с кроваво-красной радужкой глаз и белоснежными, растрёпанными волосами, которые, кстати, начали уже намокать от крови, текущей по его лбу, носу и щекам из открывшейся раны на лбу. Раны, которая могла означать только одно — крестража Реддла больше не было в его теле. Учитывая этот факт, происходящее могло означать только то, что «прикосновение Смерти», испытанное Гарри давным-давно, каким-то образом распространилось также и на его юное, восьмилетнее тело, и бывший Тёмный Лорд не мог решить, хорошо это или плохо. С одной стороны, статус Повелителя Смерти нёс с собою множество преимуществ, которыми растерявший юношеский идеализм лорд Поттер был совершенно не против в своих интересах. С другой — это слегка видоизменяло его магический отпечаток, а значит любой из его врагов смог бы понять, что он вступил в контакт с Дарами, даже если он попытается его замаскировать. Решив, в конце концов, подумать об этом позже, Гарри сосредоточился и молча наложил на себя серию беспалочковых исцеляющих заклинаний собственного изобретения; кровь моментально потекла в обратном направлении, как бы «всасываясь» в рану, пока не впиталась полностью, сделав возможным рассмотреть знакомый шрам в форме молнии, сейчас выглядевший ещё более воспалённым и кровоточащим, чем, на памяти Гарри, он был в его юные годы. К сожалению, полностью залечить рану подручными средствами не было возможности — создание крестража было одним из наиболее тёмных магических ритуалов, а любая Тёмная магия, как известно, обладала стойким сопротивлением к какому-либо лечению. Что магловскому, что магическому — иначе Моуди не пришлось бы ходить с искусственным глазом, деревянным протезом и почти полностью отсутствующим носом. Оказав себе посильную первую помощь (ему так не хватало её превосходного таланта в исцелении… стоп, не думай о ней!), Гарри решил, что царившая на дворе глубокая ночь была самым подходящим временем для того, чтобы заняться планированием: он не собирался подыгрывать своим врагам, пытаясь сохранить временную линию максимально близкой к оригиналу, дабы не вызывать подозрений — нет, он, Мордред его побери, был Тёмным Лордом и королём Нью-Локреса, а это что-то, да значило! Нет, он с наката изменит прошлое как можно сильнее — в конце концов, Судьба в любом случае была ему должна за то, что он так долго был её пешкой. А это означало, что он не планировал задерживаться в этом доме ни секунды дольше, чем того требовали обстоятельства. Очередной взмах руки — и в ладони ему упал блокнот в богато украшенном кожаном переплёте; листы в нём были из пергамента, а кольца — из золота, к тому же наличествовали два кожаных ремешка, крепко державших крупное, сизовато-зелёное перо авгурея в позолоченной и инкрустированной бриллиантами оправе. Самозаправляющееся, самопишущее, со встроенной проверкой орфографии и возможностью изменения цвета чернил, естественно — иногда наличие доступа к изнаночному пространству, который в его времени давно уже привыкли просто называть «изнанкой», было крайне полезным, и Гарри, готовя ритуал, планировал воспользоваться этими преимуществами по максимум. «Итак, Волдеморт» — подумал бывший Тёмный Лорд, когда блокнот сам собою открылся и перо так же самостоятельно начало в нём строчить, будучи тонко настроенным на передаваемые им с помощью легилименции мысли. Как бы это смешно ни звучало (учитывая Пророчество и всё ему сопутствовавшее), Реддл был, пожалуй, наименее опасной для него угрозой, и всё по одной простой причине — он был совершенно, полностью и непоправимо сумасшедшим. Самым буквальным психом, помешанным маньяком, чья хрупкая маска здравомыслия разлеталась на осколки, как упавший фарфор, стоило только чему-либо вывести наследника (ха!) Слизерина из равновесия. Для многих подобное поведение делало его опасным, даже, возможно, пугающим, внушающим подсознательный ужас, заставивший в своё время целое поколение взрослых и здравомыслящих людей бояться произносить его идиотскую анаграмму. Для Гарри же — особенно для такого Гарри, как он, — Реддл, наоборот, всегда был до крайности предсказуемым; впрочем, этому, возможно, способствовало наличие осколка души Волдеморта в его, лорда Поттера, теле, а также возможность регулярно заглядывать в его сознание, воспринимая мысли и чувства тёмного волшебника. Учитывая это, план, в скором времени, был составлен максимально быстро и выглядел следующим образом: Реддл/Волдеморт 1. Уничтожить все якоря душ как можно скорее; 2. Не допустить одержимости Квиррелла или устранить/нейтрализовать его (в случае неудачи); 3. В основном избегать конфронтации (если это не является абсолютно необходимым); 4. Предотвратить любые попытки воскрешения (Петигрю?); 5. В случае воскрешения — устранить при первой возможности (выигрыш во времени). Пожиратели Смерти 1. Перехватить контроль над организацией у Реддла; 2. Легализовать как законное политическое движение; 3. Цель — ненасильственное приобретение власти (опыт Реддла из а.в.л. 1997–1998 годов). Забавно, но тот самый человек, что забрал у Гарри так много и так рано, что сотворил, во многом, его самого как личность, к старости практически стёрся из его памяти. В юности он был дамокловым мечом, незримо зависшим над головой Гарри, демоном, являвшимся ему во снах, и неуловимой тенью, готовой нанести удар в самый неожиданный момент. Сейчас же Тёмный Лорд понимал, что Реддл был не более чем большой рыбой в маленьком пруду — весь остальной мир был настолько большим, настолько потрясающим и настолько пугающим, что все злоключения Гарри в Хогвартсе казались на фоне не более, чем разборками соседских детишек в крошечном саду. И всё же, несмотря на это, именно Волдеморт был главной причиной того, почему всё пошло не так. Он погиб, на памяти Гарри, целую вечность назад — и всё же ему пришлось разбираться с последствиями двух развязанных им войн ещё многие десятилетия после Битвы за Хогвартс. Дело было не только в бесчисленных смертях и вымерших по вине Реддла чистокровных родах — нет, главной проблемой стало то, что после него вернуть всё, как раньше, было уже невозможно. Никого уже не волновало ни кого в древности на самом деле считали «грязнокровками», ни то, что пуризм был не имеющей смысла чушью, ни то, каким раньше было настоящее положение новой крови в обществе… Да и о том, что к привилегиям чистокровных когда-то прилагались немалые обязанности, тоже никто не хотел вспоминать. Древняя, полузабытая магия природных циклов, таинства плодородия и увядания, мистерии крови и родственных уз — все те вековые волшебные традиции, которым любовь всей его жизни когда-то научила его, теперь не значили совершенно ничего. Молодое поколение, с подачи сильных мира сего, лишили его истории — и оно написало новую с нуля. Его заставили забыть значение прежних слов — и оно наделило их новым смыслом. То, как волшебный народ жил раньше, на протяжении многих веков, уже не имело значения. В новом мире больше не было места ни старому колдовству, ни старой вере, ни старым богам — и ему, Гарри, опять было с этим миром не по пути. Иногда он задумывался, пришло бы всё к такому концу, если бы он избрал другой путь. Может быть и да, если бы он не встретил когда-то белокурую слизеринку с ледяными глазами, которой посвятил своё сердце. Но узнав о далёком прошлом своей семьи, о наследии, что ждало его под замками Гринготтса и за дверями Поттер-мэнора, он просто не мог от него отказаться. Это было именно то, о чём он мечтал всё своё детство — иметь хоть какую-то связь со своими корнями, с тем, что не просто могло бы быть, но когда-то было. Проблемой было лишь то, что он с головой окунулся в родовые традиции как раз тогда, когда все остальные были готовы более чем охотно от них отказаться. Вот почему на этот раз убить Реддла необходимо было как можно скорее, и самое главное — ни за что не допустить ни его возрождения, ни начала Второй войны. Иметь дело с тем, что он уже успел наворотить, всё равно было бы той ещё головной болью, но по крайней мере ничего совершенно непоправимого ещё не произошло. Каким бы хрупким, шатким и раздражающим ни было это общественное равновесие, именно его сейчас стоило защищать всеми силами. Возможность достичь хоть какого-то, но компромисса, всё ещё оставалась — пока опять не пролилась кровь. Они не могли позволить себе столько смертей, особенно теперь, когда он точно знал об опасностях мира за пределами Британии. Так что, как минимум, его цель была в том, чтобы не допустить гибели такого количества чистокровных волшебников в абсолютно бессмысленной мясорубке, развязанной змеемордым психом, а как максимум — ещё и снять навешанное на многих из них рабское клеймо этого ублюдка, сосавшее из них родовую магию и жизненные силы; если они ещё, ко всему прочему, начнут плодится и размножаться, Гарри будет только рад — популяция волшебников и так была опасно мала, и в будущем ситуация определённо не стала лучше. К счастью, успев приличное количество лет побыть правителем собственного магического королевства на дымящихся, утонувших в грязи руинах старого мира, бывший Тёмный Лорд был уверен, что справится с руководством относительно небольшой повстанческой организации. С Реддлом покончили, идём дальше. Дамблдор/Белый Шмель 1. Как можно скорее начать работу по подрыву культа личности (ЖиОАД Скиттер? Что более выгодно раскрыть сейчас, а что позже?); 2. По возможности ослабить политические позиции, с акцентом на международном влияние (удаление из МКМ является первоочередной задачей); 3. Ограничить легальные возможности оказания какого-либо влияния на мою жизнь (приоритет при возникновении каких-либо подозрений); 4. Постараться избегать открытой конфронтации, желателен союз против Реддла (но не в ущерб долгосрочным планам). Орден Феникса 1. Предпринять действия против наиболее фанатичных сторонников Дамблдора в Ордене и Визенгамоте (Дож, Дингл, Джонс, Огден, Мэрчбенкс); 2. Использовать завербованных в Орден маргиналов для очернения репутации организации (приоритетом является максимально возможное снижение числа её потенциальных участников); 3. Настроить чистокровных, полукровных и новокровных участников друг против друга, используя их неразрешенные взаимные противоречия (предпочтительно раздробление организации на две или три более мелких); 4. Завербовать перспективных волшебников (рассмотреть потенциальные точки соприкосновения с реформированными ПС, возрожденные Крылья Свободы?); 5. Союз против Реддла нежелателен (ввиду отсутсвия внутреннего единства, слабой магической мощи и риска провоцирования новокровного движения, представляет большую угрозу, чем потенциальную выгоду). Гарри ни в чём не винил Белого Шмеля — правда не винил, по крайней мере сейчас. Ему, если не учитывать возраст его нынешнего тела, было почти столько же лет, сколько Дамблдору, и в некотором смысле они были почти близнецами. Прошли те годы, когда ненависть к старику, игравшего с его детством и юностью, была столь сильна, что Тёмному Лорду хотелось воскресить его Камнем Кадмуса только лишь для того, чтобы убить снова. Это не означает, что горечь предательства больше не мучила его — просто с годами он научился гораздо лучше понимать Белого Шмеля, ведь ему, в конце концов, приходилось и самому поступать точно так же. Ирония была в том, что Дамблдор, как и сам Гарри, был просто продуктом своего времени — он тоже потерял члена семьи от рук Тёмного Лорда, он тоже потратил половину жизни сначала на бегство от него, а потом на борьбу с ним. Он так отчаянно стремился исправить собственные ошибки, что, бросившись, что называется, в противоположную крайность, своими же руками породил нового Тёмного Лорда, разбираться с которым пришлось уже не ему. И как бы ему ни хотелось думать о себе обратное, Гарри ничем в этом от Белого Шмеля не отличался — он в своё время тоже выиграл войну только для того, чтобы потом проиграть мир. Только последствия в тот раз оказались хуже. Это был, казалось, замкнутый порочный круг, из которого не было выхода: открытие Тайной Комнаты радикализовало Гриффиндор, ненависть гриффиндорцев к Слизерину толкнула целое поколение его выпускников в лапы Реддла, предательство слизеринцев спровоцировало упразднение целого факультета при Гегемонии Света… И далее, далее, далее… Что и говорить, если отец самого Гарри и его история с Принцем-полукровкой лучше, чем что-либо ещё предупреждали об опасности круговорота насилия? Жаль только, что Тёмному Лорду потребовалось так много времени на то, чтобы это понять — а когда он понял, что-либо менять было уже бессмысленно. Что напомнило ему о его ещё одном, куда более личном враге. Инпу-Ма-Зес/«Сыновья Анубиса» 1. Любыми средствами и как можно скорее добыть информацию о текущем местоположении Сетхар’Тепа, а также о личности его нынешнего Носителя (данное действие должно являться приоритетом); 2. Выяснить нынешнее состояние культа, количество действующих участников, местоположение убежищ и укрытий, связи с магловскими и магическими правительствами, а также ближайшие планы (Примечание: гоблины Гринготтса могут поделиться значительной информацией за хорошую плату. Поговорить с Грабхом?); 3. Перехватить контроль над Сетхар’Тепом безопасным для себя способом — риск превращения в Носителя является НЕПРИЕМЛЕМЫМ для долгосрочных планов (Примечание: рассмотреть меры безопасности против ментальных воздействий якорей души, провести исследования последствий неправильного обращения с крестражами древнеегипетского и месопотамского типов); 4. Найти способ безопасно для себя уничтожить Сетхар’Тепа (Примечание: без ограничений в средствах); 5. Подорвать деятельность культа на территории Британии, в перспективе — полное уничтожение организации (Примечание: возможно потребуется помощь иностранных союзников. ТТВ? Флёр/Крам/Штефанеску?) Тёмный Лорд не любил вспоминать о том отвратительном, упивающимся кровью маниакальном безумце-некроманте, коим являлся Сетхар’Теп — в сравнении с ним Волдеморт казался образцом адекватности. Ненамного лучше были его не менее кровожадные и сумасшедшие последователи и прихлебатели, составлявшие культ, который провозгласил этого древнеегипетского колдуна «богом» и опутал своими гнилыми щупальцами в большую часть как Международной конфедерации волшебников, так и магловских правительств — и это не говоря уже о множестве коммерческих и некоммерческих организаций, как тайных, так и не очень. Именно Сетхар’Теп был истинным создателем первого крестража; то, что таковым повсеместно считался Герпо Грязный, говорило лишь о том, насколько он был хорош в стирании из истории любых сведений о собственном существовании. Строго говоря, крестраж самого Сетхар’Тепа был, скорее, филактерией, учитывая, что в нём находилась вся его душа, а не только часть — впрочем, это не делало некроманта ни менее злобным, ни менее безумным. К счастью, Гарри имел представление о том, что собою представляет его филактерия, но это, на самом деле, не облегчало ему работу — даже в своём нынешнем состоянии Сетхар’Теп был невероятно могущественным, и борьба с ним обещала быть очень долгой, тяжёлой и изнуряющей. Не говоря уже о том, что для него, Гарри, Сетхар’Теп был едва ли не более личным врагом, чем даже Волдеморт — возможно, потому что на этот раз их противостояние не было завязано ни на каком Пророчестве. Гарри покачал головой, приводя мысли в порядок — сейчас не до воспоминаний о прошлом, нужно было продолжать планирование. Так что он продолжил. «Гегемония Света» 1. Обеспечить непрерывное наблюдение за Обероном и Титанией, как в Хогвартсе, так и за его пределами (Примечание: подключить домовых эльфов? Тиффи? Кикимер?); 2. Любыми средствами не допускать контакта между Обероном и Титанией, а также формирования между ними каких-либо отношений (Примечание: свести Титанию с Уизли? Обдумать позднее); 3. Любыми средствами не допустить формирования массового новокровного движения и, тем более, получения ими политической власти (Примечание: фракция «светлых» в Визенгамоте — обратить внимание на сторонников); 4. Любыми средствами не допустить контакта Оберона и Титании как с самим Сетхар’Теп, так и с любыми известными членами его культа, а также с тайной инквизицией Ватикана (Примечание: физическое устранение приемлемо в качестве крайней меры); 5. Любыми средствами не допустить Титанию на должность Невыразимки или любую другую работу, как-либо связанную с Отделом тайн (Примечание: даже обыкновенной уборщицы. Это серьёзно.). 6. В случае неудачи физическое устранение Оберона и Титании считается допустимым вариантом. Третья волшебная война, часто называемая «гражданской войной за Свет» была, наверное, одной из самых болезненных тем для Гарри, во многом потому, что сражаться тогда ему приходилось с людьми, которые не были ему чужими. Многие из присоединившихся к «Гегемонии Света» волшебников были его соратниками во Второй войне за превосходство крови, состояли в Отряде Дамблдора и даже участвовали в битве за Хогвартс — и то, как победа над величайшим тёмным волшебником столетия, впоследствии, заставила их обратиться против друг друга, до сих пор причиняла боль. Хуже всего было то, что он даже не мог полностью возложить вину на одних только Оберона и Титанию — хотя так ему, возможно, было бы не так больно о них вспоминать. Нет, истинным вдохновителем всего произошедшего был как раз Сетхар’Теп, умело манипулировавший обеими сторонами в этой войне и заставивший их перегрызть друг другу глотки; отчасти, именно это и было причиной личной ненависти Гарри к древнеегипетскому некроманту. А учитывая, что лишь очень немногие из его врагов удостаивались от него настолько искренней, болезненной неприязни, это само по себе говорило о многом. К слову, мысль о «войне за Свет», заставила его обратить внимание ещё кое на что. Графиня Штефанеску 1. Найти способы как можно скорее вступить с ней в контакт и, по возможности, завязать переписку, в перспективе — заручиться расположением её и её гнезда (Примечание: воспользоваться ТТВ? Слизнорт? Чарли Уизли?); 2. По возможности, содействовать её поискам Каина, в обмен на поддержку её гнезда и союзных гнёзд в действиях против «Сыновей Анубиса» (Примечание: 100 мл. крови Каина — получить заранее иди дождаться подходящего случая?); 3. Воспользоваться её связями для установления контактов с британскими вампирскими гнёздами с целью дальнейшего вовлечения их в политическое движение «Пожирателей Смерти» (Примечание: в идеале — полная интеграция вампиров в волшебное общество). В своей прошлой жизни Гарри множество раз корил себя за то, что не удосуживался узнать, кто обитает в волшебном мире помимо, собственно, волшебников; как оказалось, у нечеловеческий рас тоже имелись свои сообщества, порою весьма крупные и невероятно влиятельные, и хоть людей они и не жаловали, это не означало, что они не готовы были вести с ними дела, если представлялся подходящий случай или крайне взаимовыгодное предложение. В прошлый раз графиня Штефанеску, равно как и все вампиры, входящие в её гнездо, оказали ему посильную помощь в борьбе с Сетхар’Тепом, чьими кровными врагами этот вампирский клан являлся уже несколько веков. То, что изначально задумывалось, как временный союз против общего врага, в конечном итоге, переросло в прочный и долговременный союз — особенно под самый конец жизни Гарри, когда привычный мир сгинул в пепле ядерного огня, и разница между маглами и волшебниками перестала иметь значение. Во всяком случае, из всех тех, кто так или иначе помог Тёмному Лорду вернуться сюда, чтобы вновь получить возможность всё исправить, Штефанеску больше всех прочих заслуживала вознаграждения, и помощь в поиске Каина — «альфы» всех вампиров, — была, по мнению Гарри, приемлемой ценой. Размышляя о своих союзниках и врагах в Европе, бывший Тёмный Лорд не мог не вспомнить и ещё кое-кого. Тайная инквизиция Ватикана 1. По возможности, наладить связи среди клириков организации, обеспечить непрерывный мониторинг её деятельности на территории магической Британии; 2. Любыми средствами не допустить какого-либо контакта с любым представителем инквизиции как самой Титании, так и любого из её родственников; 3. Как можно скорее нейтрализовать угрозу «Пожирателей Смерти» с целью недопущения форсирования Ватиканом своей деятельности на британской земле. С высоты прожитых им лет, лорд Поттер мог сказать, что у него не сложилось какого-то строго определённого мнения в отношении как католичества в частности, так и религии вообще. Дурсли, будучи воплощениями мещанской жизни, исправно посещали церковь каждое воскресение (без него, разумеется), но Гарри не думал, что они были такими уж религиозными людьми. Сам он, по большому счёту, был к равнодушен к этому аспекту жизни — по крайней мере, до тех пор, пока не стал Повелителем Смерти и не приобрёл в результате кое-какие знания о загробном мире, полностью перевернувшие его картину мира. Инквизиция Ватикана, в любом случае, не имела с вероисповеданием Гарри ничего общего — она, определённо, не была самым могущественным игроком на теневом политическом поле, но, безусловно, самым раздражающим из всех. Складывалось впечатление, что состояла она исключительно из двойников Дурслей — по крайней мере, их отношение к волшебникам почти не отличалось от отношения к нему его родственников. Лучшей стратегией, в данном случае, было бы не провоцировать их в отношении активных действий против магического сообщества — хотя Гарри был уверен, что бороться с ними ему в любом случае придётся. Осталось, наконец, последнее — то, ради чего он, собственно, и решил вернуться в первую очередь. Богато украшенное перо замерло, когда лицо мальчика внезапно стало пустым, а взгляд кроваво-красных глаз — остекленевшим и неподвижным. Перед его внутренним взором вновь возникло столь дорогое его сердцу лицо с льдисто-голубыми глазами, обрамлённое светлыми волосами. Он столько лет видел его во снах, столько лет смотрел на воспоминания о ней в Омуте памяти, и всё же, казалось, ничто не было в силах излечить его от самой страшной из всех перенесённых им потерь. Гарри знал, что какие бы благие намерения не стояли сейчас за его действиями, он, в глубине души, знал, что делал всё это лишь ради одного человека. Ради той единственной женщины, которую он любил. Перо, дёрнувшись, внесло в блокнот короткую запись. Дафна Поттер Гринграсс 1. Защитить ЛЮБЫМИ средствами. Бросив взгляд, полный скорби, на последнюю строчку, Гарри вновь махнул рукою, и блокнот с пером исчезли без следа, так же, как и появились. Затем он сбросил с себя стёганое, в заплатах, одеяло, и, сев на корточки, приложил ладонь к двери. Раздался щелчок, когда щеколда, запиравшая шкаф под лестницей, отъехала в сторону, и мальчик, легонько толкнув дверь, выбрался из своей каморки. В остальном доме царила такая же тьма, что и снаружи — судя по всему, Дурсли продолжали спокойно спать, совершенно не заметив произошедших с их племянником изменений. Гарри не жаловался — эти люди в любом случае не значили для него совершенно ничего, и он бы предпочёл лишний раз не встречаться с ними без крайней необходимости. Наложив на свою ладонь беспалочковые чары света, тем самым заставив её слабо мерцать в темноте, а также заглушающие чары на собственные ботинки, Гарри бесшумно прокрался в комнату своего кузена, вытащив из-под кровати храпящего Дадли его школьный рюкзак. Быстро освободив его от кучи того барахла, который двоюродный брат Гарри предпочитал таскать в школу вместо учебников, мальчик сложил туда все свои немногочисленные пожитки, имевшие для него сентиментальную ценность, наряду с кое-какими предметами первой необходимости, а также не преминул обчистить все известные ему заначки Дурслей, прикарманив все найденные деньги. Затем, переодевшись в одежду поприличнее и поновее (опять же, взятую из шкафа его кузена и слегка подогнанную уменьшающими чарами), Гарри набросил рюкзак на спину и, подойдя к входной двери, отпер её беспалочковым заклинанием, перешагнув порог и навсегда оставив позади дом номер четыре. На улице по прежнему не было ни души, и Гарри, никем не замеченный, прошёл немного вперёд по тротуару, пока не вышел за границу установленных Дамблдором чар, блокирующих трансгрессию и портключи, с улыбкой вдохнув свежий, ночной воздух и чувствуя себя как никогда свободным. В ту же самую секунду мальчик слегка повернулся на месте — и с лёгким хлопком бесследно исчез.