Часть 1

      Он являлся к ней во снах. Приходил без приглашения лёгкой поступью босых ног по опавшим алым лепесткам и перезвонами сотни колокольчиков. Давил. Душил. Сводил с ума.       Звал за собой.       Она просыпалась в ужасе. С раздирающе сухим горлом, мокрой спиной и мертвенно холодными слезами на глазах. Тянулась за палочкой, путаясь в скомканном одеяле. Зажигала Люмос, подтягивала колени к груди, обхватывала их руками и расфокусировано смотрела. От яркого света зрачки становились крошечными точками.       Всё тело сотрясала крупная дрожь.       Он приходил, не спрашивая её дозволения. Дуновением ветра шевелил мягкие кудри, вплетался в них, цепким инеем застывал на локонах, ощутимо оттягивая их вниз, холодя нежную шею. Стужей проникал под лёгкое летнее платье, вырисовывал кружевные узоры на бёдрах. Жгучим морозом расползался по её коже, обжигая, точно пламя. Лепестки вокруг замерзали и ломались со стеклянным звоном.       — Эй, Гермиона, проснись, — будила её сердобольная Фэй, когда та была уже не в силах самостоятельно выпутаться из кошмара.       И она просыпалась, сонно что-то мычала, давя в себе всхлипы. Закусывала подушку и сжимала зубы сильно-сильно. До скрежета.       Он врывался, ломая её хрупкий живой мир. Звонко и наотмашь. Насмешливо позвякивал бесчисленными колокольчиками на все лады. Опутывал чёрными атласными лентами, тянул на себя, к себе. Вплотную. Сдавливая тонкое тело до боли. Обнимал скользким холодом шёлка.       Чудовищные чернила нескончаемо текли по его предплечью, вязко капали на алые лепестки, устилающие землю, уродливо пачкали и прожигали насквозь с явным шипением. Словно яд с клыков змеи.       — Мисс Грейнджер, — сурово скрипела над ней чопорная блюстительница дисциплины профессор Макгонагалл с нескрываемым недоумением во взгляде.       Она просыпалась во время уроков и с какой-то истошной благодарностью смотрела в ответ. Руки мяли юбку, рвали ткань по шву. Ногти впивались в ладони до крови.       Он звал за собой терпеливо. Упорно. Настойчиво. Невесомой полуулыбкой. Неявной, точно проведённой по лицу лёгким мазком кисти. Блёклая акварель. Шептал шелестом золотой осенней листвы, опадающей, сухой и хрупкой, с громким хрустом ломающейся до состояния мелкой пыли. Эта пыль разносилась ветром, кружилась в воздухе причудливым танцем и норовила попасть в глаза, вызывая жгучие слёзы.       — Гермиона, осторожнее! — с нервной растерянностью восклицал добродушный Невилл, едва успевая оттянуть её от кипящего котла.       Она просыпалась, рассеяно моргала в напрасной попытке вырвать сознание из оков липкого сна.       Он склонялся над ней. Со спины обнимал её стройное тело, стискивал в мёртвой хватке дрожащие плечи. Ласково вкладывал в её ладони гниющие розы, загибал вялые тонкие пальцы, сжимал, сминая алые лепестки. Приближался к самому уху и шептал, опаляя льдом. Отчаянно. Неразборчиво. Звал за собой.       Розы в её руках растекались кровавым месивом, текли сквозь пальцы и пачкали светлое платье. Густой отвратительный запах забивался глубоко в нос, вызывая тошноту. Внутренности мучительно скручивались. Она резко дёргалась и пыталась отвернуться, а он цепко держал её за подбородок, не позволяя.       Лепестки сыпались откуда-то сверху непрекращающимся потоком, а она не могла поднять головы посмотреть.       — Ну перестань, Грейнджер, не смешно, вставай уже, — ворчала вечно раздражающая Лаванда, у которой так и не получалось скрыть беспокойства в голосе.       Она с трудом просыпалась и долго в замешательстве рассматривала ладони. Изучающе. Будто видела их впервые.       Он продолжал тихо смеяться сотней колокольчиков над ухом. Едва ощутимо. До невозможного близко. И могильным холодом зарывался в её кудри. Уши закладывало от невыносимого звона. Она тянула руки, чтобы заткнуть их, но он перехватывал хрупкие запястья, сжимал до тёмных отметин, а затем перекрывал это уродство чёрным шёлком лент, завязывая концы в идеальные банты.       Он нёс за собой терпкий запах ладана, золы и гнилостную сладость, горчащую на кончике языка до онемения. Вымораживал саму душу и вычерчивал на ней острой сталью блестящие паутинки трещинок. Они переливались всеми цветами и болезненно слепили глаза.       — Гермиона, очнись, — отчаянно звал Рон и тряс её за плечи.       Она просыпалась, словно нехотя. И бросала ленивые взгляды на друга. С покорностью. С тягостным смирением.       Шёпот битым стеклом вонзался ей под кожу, разрывал плоть, раздирал с адской болью.       Он звал за собой и осыпал трепетом поцелуев, плавно скользил языком, собирая горячие слёзы и ядовитую сладкую кровь с бледных искусанных губ. Ледяными руками лез под летнее платье, задирая юбку, пачкая ткань тёмными кляксами чернил, срывающихся с клыков змеи-татуировки. Та извивалась, точно живая, надсадно шипела, оплетала его руку и тянулась к чистой нежной коже девичьих бёдер.       — Чёрт! Гермиона! — вопил Гарри на уроках полётов, изо всех сил бросаясь к ней, подхватывая у самой земли.       Она просыпалась и с недоверием оглядывала землю, покрытую слоем зелёной травы. А потом недоумённо поднимала взгляд к небу, щурясь от солнца.       Шорохи опадающих лепестков звенели колокольчиками и бьющимся стеклом. Отзывались в душе леденящим шёпотом. Звали за собой.       Он впивался в ключицу укусом-поцелуем, сжимал пальцы на тонкой талии до синяков и трепетно, сладко, почти умоляюще звал. Укладывал её на покрывало алых лепестков и вплетал чёрные ленты и замёрзшие розы в мягкие кудри. Щедро осыпал с ног до головы увядшей листвой, которая крошилась прямо в полёте и золотой пылью оседала на светлой коже. Вглядывался в отрешённые карие глаза в обрамлении пушистых, покрытых резными снежинками ресниц. Мягко очерчивал бескровные губы пальцами, оставляя за собой толстую корку инея, целовал, похищая тепло дыхания. Тянул её жизнь и звал за собой.       — Гермиона… — как сквозь вату доносился чей-то голос.