1.

— Это всего лишь эксперимент, — говорит она, добавляя к заказному торту томатный соус. Диппер не трудится объяснять, что смешивать солёное/острое/горькое со сладким — моветон. Слушает хриплый лающий смех дяди, и, обмакнув палец в наверняка крышесносную смесь, задумчиво слизывает крем. Тот отдаёт сахарным привкусом на языке и почему-то — морской солью. Он не станет утверждать, что эксперименты работают иначе. Не только потому, что это бессмысленно. Эксперимент, даже названный, даже в скептических очках-скобочках — это просто эксперимент. Таких тысячи в душных кабинетах по химии, где стабильно валит «ба-бах» и колбы разбиваются с такой завидной регулярностью, что стекло пришлось усовершенствовать. У Диппера по любому предмету твёрдая пятерка, которую Мэйбл разве что пририсует к своей красивой двойке-приговорке (непременно добавив небольшое огненное сердечко). Исключение: физкультура. А ещё, Мэйбл вряд ли поймёт, что такое моветон. — Это всего лишь эксперимент, — говорит она, заталкивая хихикающего Суса в морозильную камеру, в одной из которых варился Шейп Шифтер. Её смех украден у серебряных колокольчиков, погремушек и детства. Диппер не будет занудствовать — хотя мог бы, мог бы с таким смаком! — осуждать и обвинять её в скрытых садистических наклонностях. Мэйбл плохо помнит мелочи, а для него эти мелочи — целая жизнь. Она — воздушный шарик: шарику не нужно знать, куда его несёт, пока шарик уверен, что это — именно полёт, а не падение вниз. Разве есть смысл впустую надрывать воздух? А ещё, Мэйбл романтизирует садизм. Вэнди потягивает «Питт колу», усадив ноги-шпалы на камни. Теребит порванные в коленах джинсы. Тусить в тёмном, холодном и сыром бункере — не круто для любого человека, чей образ копировали до мельчайших веснушек, особенно если копирование закончилось попыткой убийства. Наверно, в том-то и противоречие, что ей, им как раз таки круто. Диппер привык, что все в Гравити Фолз слегка того, кроме, как ни странно, мистера Слегка Того. То, что у них происходит — это абсурд, ерунда, чушь. То, что у них происходит, обычно авторитетно, с полным знанием дела называют сюром. Он игнорирует, что сердце бьется где-то у горла, и прикрепляет к свежему порезу на колене Вэнди пластырь. Он улыбается, когда Сус застывает подобно запечатленной в квадрате ледяной фигуре. Вневременная икона. Ведь Диппер, что называется, смирился. — Это всего лишь эксперимент, — говорит она, когда её ловят с поличным. Ну как, с поличным… крадущейся по деревяшкам-доскам хижины. Мэйбл мечтательно кружится и падает в усыпанную стикерами/нужное подчеркнуть/блёстками кровать. На её шее — полукружья засосов, Диппер спросил бы о них с не меньшей опаской солнечным днём, чем сейчас, в час ночи. У сестры симпатии летучи, как ветер, этот баскетболист — её очередной единственный, в то время, как Диппер… а что он? По-прежнему смотрит на одну Вэнди-огонёк, Вэнди-солнце, Вэнди-зажигалочку. Смотрит и не может вытравить из себя едкую влюбленность. Мэйбл не поймёт, что это такое — любить единственную. Одну на веки веков, самую-самую. Поэтому он не выкажет ей напрямую ни неодобрение, ни поощрение. Это не его дело, её память — всё равно, что жёсткий диск. Ненужное стираем, важное оставляем. И, хоть она просит его не беспокоиться о припухших губах и следах чужих зубов на коже, Диппер всё равно уделяет тревожным раздумьям час, врёт, два часа перед сном. И нет, это вовсе не из-за фантомных уколов в сердце. — Это всего лишь эксперимент, — говорит она, когда носом он чувствует пыль, старость и моющие средства, спиной — стену безымянной кладовки, щекой — жёсткую наклейку-звездочку. Шершавый язык у губ почти можно персонализировать, есть минимум две характеристики, кроме самых очевидных, вроде текстуры и температуры: проворен и любопытен. Диппер — её очередной очередной, а Мэйбл — что-то вроде тренировочной куколки-собирательницы баллов в его пользу перед Вэнди. С Мэйбл не стыдно стукаться лбами и носами, хихикать, переусердствовать, бояться и мешкать, с Мэйбл не сложно ошибиться и не потерять оптимизм. Не стыдно быть самим собой. Для неё это игра сродни гляделкам, пряткам, игре в салочки и в классики. Игра-накопилка опыта, как та, в форме свиного пятачка, что вдыхает и не выдыхает Стэну их карманные деньги. Инвестиция, — определяется Диппер, и от этой ассоциации ему становится забавно. Он не может представить Мэйбл бизнес-леди — такие люди для Диппера камни, бесчувственные, свинцово-серые. Разве можно считать серой эту конфетно-леденцовую девчонку? У неё лишние пара килограмм, если не считать мешок из свитеров, она — это целиком округлости и мягкие линии. Мэйбл выжимает литры салфеток перед мелодрамами, заполняет всему окружению таблицу счастья и огорчается, если там есть грустные лица. А ещё, она без него прекрасно знает, что такое инцест. Вэнди другая. Вэнди состоит из острых углов, и это вовсе не связано с взрослением, ведь ей уже официально восемнадцать. Можно было раз секстилион обрасти шаблонной красотой и стройностью, но Диппер любит в ней «изьяны» ровно так же, как россыпь веснушек под глазами. Она смотрит честным аквамарином прямо в глаза, водит ужасно — но каким-то образом перепрыгнула пропасть на автомобиле неизвестной марки, да — и, когда гуманизм не работает, наставляет девчонок помладше стать «потными, грязными, противными женщинами, которые берут то, что хотят». Диппер взирает на мир с высоты метра и семьдесяти сантиметров с чем-то, и эта высота позволяет ему убедиться, что разница в два года — не так критично, как казалось в двенадцать. — Это всего лишь эксперимент, — говорит она, прижимая к себе, но при всем желании — а он этого правда-правда желает — Диппер уже не верит. Её поцелуи остро-сладкие от чипсов и карамельных конфет, его ведёт от этого сочетания, как от наркотика, и он делает шаг вперёд. Ещё и ещё, впечатывая её в стены заброшенного женского туалета. Они исписаны графити и чужими мыслями — в основном подростковыми, бредовыми, наглыми, дурацкими. В черепной коробке грохочут фанфары и рок-н-ролл, Диппер прикусывает нежную кожу под ухом и где-то около ключиц. Он зажимает всхлипы в ребре ладони, когда Мэйбл опускается на колени — под полупрозрачными чулками виднеются царапины. Грязно и неуместно, но им так всё равно. Где-то минут через пять он поднимает её с колен и заправляет волосы за ухо. Улыбка слегка вымученная — его терзает нежность: ведь это его сестра. Осознание — словно обухом по голове. Сестра. Близнецы Пайнс в шестнадцать — далеко не то же, что обычные подростки. В двенадцать Диппер заставил пережиток НЛО самоуничтожиться, в тринадцать Мэйбл стащила свитер со злой версии себя. Да и как игнорировать тот факт, что они пережили сотни маленьких смертей и целый один Странногеддон? Такие, как они, просто не могут быть обычными. Не-дефектными. Диппер не думает о Вэнди. Неужели он упустил тот момент, когда конечная цель стала уплывать из-под ног? — Это всего лишь эксперимент, — говорит она. Говорит-говорит-говорит — будто проигрываемая запись на перманентном повторе. Твердит, как мантру или легенду-отговорку на все случаи жизни. Диппер взрывается фонтаном эмоций, слишком интенсивным в их тесном чердаке: «это не эксперимент!», и уходит, оглушительно хлопая дверью, так, что книги на полках трясутся. Потому что ледяное осознание дышит в спину и, судя по всему, ему придётся пересмотреть свои ценности. Выходит в безлунную ночь, вдыхает стылый летний воздух, насыщенный жаром, светлячками и запахом васильков. Уходит, потому что это невозможно и вообще-то неправильно. Потому что помнит все часы уединений, завлекающую темноту разнообразнейших мест и светотень различнейших сценариев. Запахи-цвета-формы-ощущения. Если память Мэйбл — пародия на жёсткий диск, то у Диппера там самая настоящая кладовка, заваленная деталями под отказ — это его персональное проклятие. Так что лёгкость мотыльков, летящих на губительный свет — их благо. Он думает-думает-думает, и ему остаётся всё время напоминать себе: cogito ergo sum¹. — Это всего лишь эксперимент, — говорит она. Только у этой девушки «рыжих волос озорная медь перевязана резинкою тугою». У неё за пазухой то самое сердце, что Диппер стремился покорить. Он честно пытается почувствовать себя победителем, собирая складки на рубашке в бирюзовую клетку, ощупывая умилительно острые угловатости, но… Но что-то пошло не так, ведь он упустил и тот момент, когда само слово «эксперимент» от хрипящего «экс» до последнего слога стало ему ненавистно. Нервы лопаются один за другим, обрываются нейронные нити. Диппер переживает ещё одну маленькую смерть, и далеко не ту, что подразумевает оргазм, когда Вэнди прижимается ближе, обдавая запахом огня, дров и отчего-то — моря. Диппер хочет то ли закричать, что это надругательство над всеми существующими экспериментами, то ли убежать туда, где рассвет не страшен. Вэнди смотрит на него так, как он хотел, чтобы она смотрела, и на мгновение приходит мысль: вдруг на самом деле они застряли в МэйбЛэнде? Это нереально и сейчас, вот-вот, прямо сейчас, она подмигнет, и иллюзия рассеется, как дым? Вэнди смотрит на него так и в то же время не так, и Диппер не может определить разницу, но от неё ему неловко и странно. Как в известном трэке Электрофореза, Диппер не может ничего с собой поделать. Он отстраняется, неловко бормоча извинения. Убегает прочь, собирая собой взгляды — мелькают вереницей чёрная электро-гитара, толстовки и сверкающие украшения. Всё абстрактно, место действия расплылось в тумане как неудачная картина. Пусть ветер растворит его, как пепел между мирами, пусть разжуёт и проглотит. Но двигаясь запятой, теряя нить, меняя зной Гравити Фолз на калифорнийскую осень, словно Арктур на Вегу, Диппер упрямо продолжает любить весь срок своего побега. — Это всего лишь эксперимент? — неуверенно предполагает она, глядя с непривычным стеснением из-под ресниц. Мэйбл тревожная, мячущаяся, как скрипка на самой последней надрывной ноте. Клубнично-перцовые (он знает) губы обкусаны, на запястьях выстелены в ряд синяки и бледные веснушки. Пытается пошутить про то, что в следующий раз поцелует Вэнди, а в зрачках проносится нечётное количество недетских мыслей. Мэйбл вляпалась не по-детски, они вляпались, он знает. Диппер делает шаг, ещё и ещё. Качает головой. «Это по-прежнему не эксперимент». Подносит к лицу её руку и целует синие-синие вены, слыша их пульсацию губами. Вэнди всегда была чем-то недосягаемым, как небесное светило — кажется, протяни руку и прикоснешься, а потом оказывается, что между вами миллионы световых лет. Мэйбл же — его приоритет номер один.