Completely

Каждый раз, когда Он уходил, Она была оглушена шумом внутренней тревоги. Девушка понимала, что являлась не единственной, кому этот чистокровный маг пел дифирамбы о любви. Гермиона всегда замечала грубый шлейф чужих духов или следы от вульгарно-вызывающих помад. А Люциус никогда их не скрывал. Она закатывала истерики, кричала как раненая чайка. Самозабвенно рыдала, выплескивая на него волны боли и обиды. Однако всякий раз эти волны разбивались о каменные скалы его тотального безразличия. В моменты, когда мужчина уходил, молодая волшебница укутывалась в клетчатый плед, открывала бутылку Ламбруско и погружалась в свои мысли, словно субмарина: целенаправленно, глубоко и надолго. Это была антитетическая связь: порочна, как первородный Грех; прекрасна, как сама Любовь. В минуты высшего наслаждения она превозносила двух любовников до небес, и она же опускала их на дно Марианской впадины, когда тонкий шлейф эйфории растворялся и серая реальность с головой накрывала мужчину и женщину. Гермиона думала о том, почему прощала его измены, зачем выносила присутствие других женщин. Спрашивала себя причину, по которой Люциус продолжал терпеть её скандалы и каждый раз, после очередной любовницы, все равно возвращался к ее ногам. Каждый из окружения Гермионы видел, что ей становилось все хуже. Все понимали, что эти недоотношения затягивают ее в омут, где водятся не то, что черти, — там сидит сам Сатана. Но все молчали, в то время, пока Люциус продолжал жечь ее корабли, лавирующие между последними отголосками былого разума. А она позволяла это делать, уставшая от мыслей о том, насколько далеко это может зайти. Девушка не устроила драматическую сцену и не дала ему пару пощёчин, когда мужчина вернулся с очередного загула. Она лишь наградила его вымученной улыбкой и продолжила читать какую-то магловскую книгу, периодически попивая так полюбившееся Ламбруско. Люциус ожидал чего угодно: цунами из рыданий и обвинений, битья посуды, выбрасывания вещей и тому подобных действий. Однако ее пустой и безразличный взгляд сказал мужчине о том, что эта, когда-то бесконечно энергичная фурия, выгорела. Сгорела дотла. Точно также, как и он сам в день, когда от него ушла Нарцисса.