4. Милейшее создание.

Ситуация повторялась. С каждым днем напряжение между ним и Шион росло, и это точно не могло привести ни к чему хорошему. Напрямую ничего не говорилось и не делалось; они продолжали играть в нелепую игру: «все в порядке, ничего не происходит», но как он и думал — двусмысленность теперь сквозила во всем. Каждая фраза могла трактоваться двояко; каждый самый невинный жест убивал возможным контекстом. И если тогда, в прошлый раз, не было ни малейшего желания сближаться с женой нанимателя, несмотря на ее красоту и опытность в вопросе соблазнения, то теперь ни о каком деле чести и профессиональной этике речь не шла, потому что, судя по всему, Шион удалось захватить его голову. Или сердце. Или душу. Штаны пока еще не пали. Отношения неуловимо портились, привычная за месяцы открытость отходила, сменяясь дежурными фразами, и это было неожиданно больно — он привык к ней. К той Шион, которой она была только с ним, ну и еще, возможно, с Карин. И с отцом. То самое милейшее создание, коим она ему показалась в самую первую встречу, тщательно скрываемое под маской исчадия — вот ведь как оказалось, что маской были именно ее мерзкие ипостаси. Настоящая Шион была веселой, приятной, не всегда легкой, но это придавало ей некий шарм, делало ее интересней и желанней для изучения. Как вернуться к тому моменту, когда все было хорошо и не осложнялось тяжелеющим между ними воздухом и формализованными ответами на банальные вопросы, не знал. И если первое время ему казалось, что она чего-то добивается, неявно сокращая между ними дистанцию, то последние несколько дней она будто остыла — и это еще сильнее заставляло хотеть самому эту дистанцию… В общем, и поделиться было не с кем: Итачи был занят своими отношениями, дело вроде как шло к свадьбе — нескорой, но вполне реально существующей в планах на будущее, а с Хиданом разговаривать — только себе вредить. Знал он, что этот придурок скажет. Еще и с гоготом кондомов отсыпет — у него с запасом, он полон надежд, что однажды черная полоса недавания закончится. Вот и сидит со своими надеждами и кондомами три года, четвертый пошел. Денег уже хватало на реализацию мечты, но он тянул, каждый вечер обещая себе, что позвонит риелтору завтра, и ведь не врал себе — завтра все никак не наступало, сегодня да сегодня. Аппетит пропал, спать стал плохо — при его работе здоровый сон и режим питания были жизненной необходимостью, а он пренебрегал этим, вечерами посещая зал и убиваясь там до дрожи в конечностях; тоже не полезно, но дарило возможность вырубиться без сновидений до самого утра. А еще он вспоминал. Этого делать было категорически нельзя, но он все равно, раз за разом, как мазохист со стажем, воспроизводил в памяти уверенный влажный язык, нагло влезший ему в рот, и сорванное дыхание; прижатую к нему мягкую грудь, кожу на спине, запах; собственнический взгляд из кресла и затягивающие удавку галстука пальцы у самого горла. Презирая себя за слабость, костеря за несдержанность, представлял, что могло бы быть дальше, если бы она поцеловала его еще раз; если бы ее рука не остановилась внизу живота, а скользнула ниже, под брюки, под резинку трусов; если бы, если бы… Лучше бы она была малолеткой. Это было бы дополнительным поводом перестать о ней думать так. Или нет. Скорее, да. Да, будь ей лет пятнадцать, ну или хотя бы семнадцать — вырвал бы с мясом даже намек на подобные мысли. Но Шион двадцать. Она не просто совершеннолетняя, она совершеннолетняя плюс еще два года. Отношения между десятилетней и двадцатилетнем немыслимы, но двадцать и тридцать? Тут все вполне легально и разумно. Какие, к черту, отношения — он ее телохранитель! Да, она не попадает под обстрелы, за ней не охотится мафия, она ведет образ жизни дочери богатых родителей, сводя его работу больше к компаньону-тире-нянька-тире-водитель, и все же суть остается прежней. Да и знакомы они не так долго, это просто влечение, химическая реакция в мозгу, отклик тела на человека, в чьей компании он проводит каждый день с утра до вечера, не считая редких выходных, которые он тоже с недавних пор проводит в ее компании — появление не дружественных чувств недопустимо, но предсказуемо. Шион красивая, интересная девушка, с уникальными аналитическими способностями, больше похожими на дар предвидения — она еще ни разу не ошиблась по-крупному. Бывало, что она прогнозировала рост той или иной крипты в два раза, а она росла в полтора или в три — не максимальная точность, но максимальную дают только мошенники, обещая за деньги открыть некий секрет, которого не существует. Постель поменяна уже раз десять, футболка стиралась не многим меньше — и все равно кажется, будто она еще хранит тепло ее кожи, влагу только что вымытых волос, растянутые коленями пузыри в области живота; только в его воображении. На деле нет ничего. Ничего не осталось. Само ее короткое присутствие в его жилище как будто стерто, вычеркнуто и нереально. И ему бы не вспоминать, но это — все, что у него еще есть. Память.

***

Когда они подъехали к салону красоты, Карин уже ждала их — ее ярко-красная Мазератти была припаркована через две машины от них. Поприветствовав друг друга, они направились в салон, и Шион через плечо бросила короткое:  — Освобожусь через два часа.  — Хорошо, — получилось как-то жалко, но она, скорее всего, не услышала, или не захотела услышать; напряжение было близко к пику, и даже дежурных фраз почти не осталось. Один поцелуй, избавивший ее от общения с бывшим, а сколько последствий для их дружбы. Книга оказалась неинтересной. С трудом запихнув в себя страниц пятнадцать, совершенно не уловив сути, он со вздохом закрыл ее и переключился на видео с обзором разных курортов в Карибском бассейне, не заметив, как задремал, резко проснувшись, когда услышал звук открывающейся двери — передней. Шион через несколько дней после злополучного поцелуя вернулась на заднее сидение.  — Дрыхнем на работе, — с улыбкой подколола она, забираясь в машину и без предисловий разуваясь, игнорируя задравшуюся до трусов юбку: — смотри, как сделали! Бесцеремонно вытянув ноги к нему, ступнями уперлась в руль, чтобы ему было лучше видно: аккуратные маленькие ноготки на коротких пальцах были выкрашены в разные цвета, а на больших пальцах ногти сверкали стразами. В какой момент ее ребяческая выходка, вызвавшая первой реакцией беззлобную усмешку, вдруг заставила его перехватить одну ее ногу за щиколотку и задрать выше, якобы разглядывая стразы, не отследил; ее смешок быстро стих, она напряглась, ожидая дальнейшей реакции, а у него отключился тот отдел мозга, что отвечал за адекватность.  — Красиво, — признал он, отпуская; она как-то дернулась, садясь поудобнее, и юбка собралась складками у поясницы, а вторая ступня уперлась ему в бедро, совсем рядом с…  — Это ты еще руки не видел, — глухо сказала она, протягивая к нему руки прям так, полулежа, и выставляя перед ним два средних пальца в характерном жесте, повернув их друг к другу. «F*ck» — заявляла надпись на левом среднем пальце. «Me» — вносила конкретику надпись на правом. Еще не пришедшее в себя, зашедшееся радостной дробью от того, что она вернулась на переднее и проявила к нему внимание, сердце едва не встало.  — Что скажешь? — вопрос с подвохом; и не поймешь, какой реакции она ждет — на сами надписи или на послание в них?  — Дерзко, — выкрутился; Шион надула губы, но не от обиды — видно, что произведенный эффект ее более чем устроил. Как и то, что он еле-еле отлип от вида голых бедер и трусов телесного цвета, пока она поправляла юбку, уже нормально сев на сидение и приподнявшись, одергивая подол. На пальцах, сжимающих кожаную оплетку руля, еще оставался запах ее крема для ног.

***

Шион выглядела эффектно в дорогих платьях, юбках и майках со смешными принтами, с кривой гулькой на голове и с распущенными волосами ниже бедер. В леггинсах, просвечивающих две полоски на заднице от трусов, и топе с едва заметно торчащими через ткань сосками, она выглядела невыносимо.  — Я готова, — самоуверенно заявила она, подходя к мату и собирая взгляды всех мужиков в зале. — Учи меня. Легко сказать — учи. Пообещав ей пару небольших уроков элементарной самообороны, он не задумывался, что в спортивном она будет выглядеть так… неспортивно. Она ничем не занималась, кроме каких-то танцев в детстве; отсутствие минимальной физической подготовки стало заметно еще на разминке, когда она краснела, задыхалась и вредничала от простейших упражнений и растяжки, но упорство, с которым она себя преодолевала, заслуживало уважения. Честно стараясь, через капризы и усталость, она вся взмокла и утратила тот сногсшибательный вид, который имела, только выйдя из раздевалки; Кисаме старался как можно меньше ее касаться, и дело совсем не в брезгливости. Аромат духов, всегда источаемый ее кожей, смешался с потом, запахом матов и железа — какая, к чертям, самооборона, если он готов прямо сейчас на мате ее разложить, и эти мягкие изгибы холеного, женственного тела нисколько не уменьшали, а только раззадоривали нездоровые мысли. В зале всегда получалось переключиться. Теперь каждый тренажер будет ассоциироваться с ней: вот тут они прорабатывали руки, и он придерживал ее за лопатки, чтобы спину держала ровно и не включала поясницу в работу с грузом; здесь она лежала перед ним с задранными ногами, упираясь кроссовками в платформу, и он помогал поймать нужное положение. И это громкое, ритмичное дыхание в такт движениям, перемежаемое бряцаньем грузов… Профессионал он, как же. Грош ему цена с таким подходом.  — Запомнила? — после объяснения движений спросил он. Она кивнула, уже явно сама жалея о своей затее и злясь; была такая мысль, что весь этот поход с ним в зал был задуман совсем не для спорта, а для очередной двусмысленной ситуации с зажиманиями, и ее разочарование ощущалось почти физически; эх, если бы она только знала, на какие мысли его наталкивает ее уставший, раскрасневшийся вид. Но он не собирался так просто сдаваться. — Теперь ты. Я нападаю со спины, готова? Решительный кивок; для первого раза у нее получалось довольно неплохо. Она вырывалась, делала подсечки, выкручивалась — все, как он учил; после получаса безостановочных «нападений» с разных сторон для запоминания движений, добавил:  — Ну и не забывай — это база. В твоем арсенале еще должен быть крик, зубы — не бойся кусаться, царапаться, старайся не впадать в ступор. Эффект неожиданности тоже важен — нападающий может банально растеряться от напора твоего сопротивления.  — А если он с ножом? — отдышавшись, она уперлась руками в бедра, согнувшись, и исподлобья посмотрела на него.  — Тут сложнее. Мы попробуем в следующий раз…  — Следующий?! Да я после этого раза чуть не сдохла, — застонала она, опустив голову; Кисаме невольно улыбнулся:  — Физкультура нужна всем. С непривычки тяжело, но если тренироваться хотя бы раза два-три в неделю, сама заметишь, как и самочувствие улучшится, и качество тела изменится. Казалось, все звуки зала были высосаны в вакуум; Шион медленно распрямилась, потемневшими от злости глазами вперившись в него:  — Ты сейчас сказал, что я жирная? — сквозь зубы процедила она. Ответить он не успел. Она с такой стремительностью бросилась в раздевалку, что он едва смог отследить ее глазами — и это с его-то реакциями, — и зло хлопнула дверью; пара кусков облупившейся штукатурки от удара упало на пол.  — Норм ты ее выбесил, чувак, — сочувствующе потянул мужик в растянутой борцовке, наблюдавший за их тренировкой. — Извинись лучше, а то бабы такое не забывают.  — Я не называл ее жирной, — огрызнулся Кисаме, но тем не менее пошел в женскую раздевалку, громко постучав в дверь. — Шион?  — Пошел ты! — раздалось из-за двери; что-ж, хотя бы не плачет. Злится. Он неспеша открыл дверь, заглядывая внутрь; кроме Шион, в зале в это время женщин не было, они вообще тут редко появлялись, так что застать кого-то в раздетом виде, не считая саму Шион, было невозможно. Она сидела на скамейке, опустив голову и нервно заплетая волосы; пальцы застревали в спутанных прядях, и она их дергала, скалясь от боли, но все равно заплетала.  — Я имел ввиду совсем другое, — мягко начал он; она подняла на него потухшие глаза, кивнув на дверь за его спиной:  — Стоило полагать, что тебе нравятся такие женщины, а не коровы вроде меня.  — Ты не корова, — на автомате повторил он, оборачиваясь: на плакате с внутренней стороны двери худая мускулистая девка белозубо улыбалась, держа в руках бутылочку с протеином. «Плоский живот без забот!» — гласила подпись под брендом. — Ты с формами.  — Без плоского живота и с кучей забот, — хмыкнула она, скривив губы. — Наверное, тебе было весело смотреть, как я корячусь, со своим-то… как ты сказал? Качество тела?  — Нет, не весело, — вдруг огрызнулся он; да как же до нее не дойдет?! — Работа над собой — это труд, упорный и многолетний. Нет ничего стыдного или смешного в том, что ты, никогда не занимаясь раньше, не можешь сесть на шпагат или крутануть сальто, это нормально. И никаких подвигов я от тебя не ждал, но для первого раза ты смогла меня удивить — быстро схватываешь, у тебя хорошая координация и гибкая спина. Если продолжишь заниматься, это пойдет тебе на пользу для здоровья, и при чем тут вообще твой живот? У таких, — он ткнул пальцем в плакат, — как правило, этого здоровья почти не остается, потому что они ебашат в зале, как проклятые, и для женщины отсутствие жировой массы грозит кучей проблем. Вот это, — снова ткнул пальцем, — не про здоровье. И худоба — не про здоровье. Бессмысленно себя сравнивать с теми, у кого вообще другая конституция тела и иной тип фигуры.  — И какой у меня тип фигуры? — скучающим тоном спросила Шион, вставая и выпрямляясь. «Охуенный» — крутанулось в голове.  — Охуенный, — сказал рот. Стоп. Что?  — Вот как, — она приблизилась; пути назад не было — дверь открывалась внутрь. — Поточнее, пожалуйста.  — Ты с формами, — бестолково повторил он, тушуясь; двадцатилетняя девица реально загнала его в тупик, и как будто не было многих прожитых лет, с высоты которых он ржал над подобными ситуациями в тупых романтических фильмах.  — Ты про эти? Она бесцеремонно взяла его руку и дернула на себя, плотно прикладывая к своему топу; он сглотнул, ощущая под пальцами мягкость, присущую только большой натуральной женской груди.  — Или, может… Сопротивляйся. То, что она делает, уже не игры — рамки давно сломаны к херам, и тут бесполезно делать вид, что ничего не происходит; происходит, еще как происходит, и если он это не остановит, то…  — …вот про эти? Она уверенно вела его руку вниз по своему телу, через бок к ягодицам, вынуждая наклоняться к ней; его обдало ее запахом — смесь пота, парфюма и матов, — и от желания сопротивляться осталась только пугливо жмущаяся на окраине сознания мысль: «Профессиональная этика. Нельзя.»  — Потрогай, — тихо пропела Шион своим визглявым высоким голосом ему на ухо. — Можно. Обе руки оказались на ее ягодицах, с силой сжимая; носом уперся в шею, жадно вдыхая, и когда она пискнула, не ожидая подобной реакции — или наоборот, слишком долго ее ожидая, — он подхватил ее, подсаживая на себя, лопатками упершись в дверь:  — Этого ты хотела? Вместо ответа она вцепилась в его плечи, грубо врезаясь в его губы своими; от ее напора едва не подкосились ноги, когда она без капли сомнения в его ответе засунула язык в его рот, пройдясь по кромке заостренных зубов. Самоконтроль — к черту. Здравомыслие — туда же. Плотнее прижал ее к вздыбленному паху, через несколько слоев ткани между ними ощущая, насколько горячо у нее между ног; током прострелило шею, когда она ногтями прошлась от плеч до затылка, требовательно и с силой сжав его волосы — как тогда, когда еще можно было оправдаться, что это спектакль, постановка, — но теперь зрителей не было. Была ее тяжесть на руках, неудобно упирающиеся в дверь колени — он развернулся, с силой впечатав Шион спиной в дверь, прямо рядом с улыбчивой физиономией худой бабы на плакате, — и снова присосался к ее рту, мокро и грязно, как в тех самых тупых романтических фильмах, над которыми ржал с высоты прожитых лет. Такой болезненной необходимости засадить прямо сейчас лет с шестнадцати не испытывал. Ее волосы лезли в лицо, ноги с силой сдавливали бока, ногти почти сдирали кожу со скальпа — он переместился к уху, засасывая мочку вместе с сережкой, вызвав у нее несдержанный вздох; она вела себя на удивление тихо, и эта молчаливость без наигранных воплей и стонов распаляла еще больше. Две здравые, очень отрезвляющие мысли пришли как раз вовремя — он уже был готов стянуть с нее леггинсы, как припечатало: У него с собой не было защиты. До его дома — меньше пяти минут ходу.  — Пошли, — он поставил ее на пол, отстранившись; уже знал, как сильно пожалеет о содеянном, но это будет потом. Сейчас возбуждение вымывало любые сомнения о правильности своих поступков. — Бери сумку, потом переоденешься. Она слишком быстро метнулась к шкафчику, неаккуратно запихав в сумку туфли и сменную одежду, практически вылетев следом за ним из раздевалки, и под заинтересованными взглядами немногочисленных посетителей зала преодолев расстояние до выхода. Сам тоже не переоделся, забив на то, что кроссовки для тренировок чистые, а на улице кое-где еще сохранилась грязь после недавнего дождя; помоет. Уже в подъезде, пока ключ отказывался попадать в паз замочной скважины, сдавленно застонал: Шион с непроницаемым лицом засунула руку под резинку его штанов, ощутимо сжав немного опавший член. От напряжения едва не сломал ключ прямо в замке, потом полтора тысячелетия запирал замок изнутри дрожащими руками, не представляя, как можно теперь все отмотать назад и остановиться. Никак. Услышав заветный щелчок, наконец-то обернулся и плотоядно облизнулся: Шион зря времени не теряла, стянув с себя топ, оголив тяжелые налитые сиськи, и большими пальцами поддела пояс леггинсов, вместе с трусами стаскивая их вниз. Слишком быстро, чтобы что-то еще обдумывать. Кондом аппетитно хрустнул упаковкой, и он завалил Шион на диван, поверх скомканного одеяла, сдернув с себя штаны до середины бедер — раздеваться было долго. Раскатал по члену презерватив, рукой направляя себя между уже призывно раздвинутых ног; она была не очень мокрой, но смазка на латексе свое дело сделала — когда член со всех сторон был стиснут горячим жаром, не сдержал низкого стона, подавшись назад и обратно, выбив из Шион короткий вскрик. Она трахалась, как животное — остервенело, зло и страстно, резко подаваясь навстречу, вскидывая бедра, своим языком практически имея его в рот в те моменты, когда он наклонялся, чтобы ее поцеловать: ебля еблей, но он же все-таки джентльмен. Майка забивалась между ними, и он в процессе избавился от мешающей тряпки, едва не взвыв от восторга, когда Шион приподнялась на локтях, мутным взглядом уставившись на место соединения их тел, приоткрыв рот от возбуждения; задвигался медленнее, давая ей рассмотреть все в подробностях, задрав одну ее ногу себе на грудь и свободной рукой раздвинув ее сильнее для лучшего обзора. И правда, увлекательное зрелище. А то, как бесстыже она на это все смотрела, поджимая живот каждый раз, когда он входил до конца, как из ее глотки вырывались сиплые вздохи, резко контрастирующие с обычным визглявым голосом… Она оттолкнула его руками, заставив прерваться, и сама перевернулась на живот, поднявшись на колени и подложив его подушку себе под грудь, призывно выгнувшись — да, зрение его не подвело: переход от талии к бедрам смотрелся потрясающе. А уж при таком изгибе и ракурсе — просто великолепно. Теперь точно, как животные — он сминал мягкие булки до бугров под кожей, вбиваясь сзади, и Шион уже не смогла вести себя тихо — повизгивала, скулила, запрокидывая голову назад, дыша ртом; всем телом подавалась назад, навстречу, царапая обивку дивана; простынь они почти всю страхали на пол. Она кончила первой — сжалась, дернулась от него, но он подцепил ее за талию, не давая сбиться с темпа, и наконец, расслабился с чувством выполненного долга: удовольствие леди на первом месте, а он и так нарушил одну из заповедей хорошего секса, гласившую, что без должной прелюдии не будет фееричного концерта. Шион старательно помогала ему дойти до пика, подстраиваясь под резкие, ритмичные толчки, и когда оргазм накрыл его, сама продолжила насаживаться на член, замедляясь, пока не остановилась совсем, плотно притеревшись к нему ягодицами, позволяя разрядиться максимально глубоко в ней. Хотелось застыть в этом мгновении блаженной неги, отпечататься в нем, как в янтаре, но реальность не имеет ничего общего с кино о волшебно-романтичном первом сексе: чем слабее на него влиял прошедший оргазм, тем сильнее на него наваливались последствия. Но все по порядку. Он осторожно вышел из нее, придержав край презерватива, чтобы не соскочил; потенциальные детишки оказались плотно завязаны внутри латекса и отправились в урну: пришлось сделать над собой усилие и дойти до кухни. Графин с водой опустел на треть, настолько у него пересохло горло. Он трахнул Шион. Хотя, если так подумать, утверждение спорное; кто еще кого трахнул. Потому что таких эмоций он как-то не припомнит, чтобы испытывал от секса. Стоили ли они его работы, дружбы с Шион и всех тех принципов, что он придерживался столько лет? Ему бы закурить. Возвращаться в комнату было попросту страшно. Непонятно, как теперь поддерживать иллюзию, что ничего не происходит, если, блять, уже все произошло. Играть больше не получится. Как будто Шион нашла тот самый рубильник, переключающий его с режима самоконтроля на режим: «сойти с ума от дочки богатого босса», и сегодня, наконец, перестала его натирать, решительно щелкнув — она в целом очень многое делала решительно, и далеко не всегда это были умные поступки. Были и провалы. Типа того, что привел их сюда, в его квартиру. Сзади его нежно обхватили теплые руки; Шион прижалась к нему со спины, ласково проводя ладонями по животу и щекой прижавшись около лопаток, после оставляя на этом месте легкий, невесомый поцелуй. Милейшее создание, совсем не похожее на дьяволицу, пять минут назад оттрахавшую его по первое число. Ему было горько. Жалел ли он? Скорее, нет. Он повернулся, вывернувшись в ее руках, и притянул к себе, обнимая — ее макушка доставала ему только до груди, так что пришлось наклониться, чтобы запечатлеть на ней поцелуй. По всей видимости, прощальный.