27. Семья?

Я не могу взять в руки эту крошечную полоску картона. Я не могу взять в голову мысль о том, что внутри меня развивается жизнь. Я не могу взять саму себя в руки. Холод. Ощущение, будто вся кожа онемела, но покрыта тысячами игл. Голова идет кругом только от одной мысли, что это может оказаться правдой. А как проверить? Сейчас нет больниц, да и у нас в группе даже нет специалистов, которые на аппарате посмотрели бы наличие… Наличие плода внутри меня? Прикрываю глаза, спиной опираясь на закрытую дверь. Трясет, хочется кричать и плакать, хочется разорвать кожу на животе собственными руками, чтобы посмотреть, что там, блять, происходит. Шейн. Он должен знать. Дергаюсь, открывая задвижку, но замираю, так и не открыв дверь. Виски пронзает тянущая боль, поэтому сильнее сжимаю ручку дрожащими пальцами, взглядом упираясь в пол. А если это ошибка? Бракованный тест? А если беременность есть, но из-за Ника она обернется выкидышем? А если ребенок родится с отклонениями? А если Шейн вообще не хотел детей, поэтому мы позволяли себе неосторожность, а теперь придется решать последствия? Как рожать ребенка, когда мир исчез, оставив после себя руины? Слезы рвутся наружу, но глотаю комок в горле, выбегая из уборной. Вспоминаю про тест, поэтому резко разворачиваюсь на пятках обратно. Зрение расфокусировано, слабость одолевает все тело, но продолжаю быстрым шагом идти на улицу, на вышку, домой.

***

— Я не думал, что ситуация настолько хреновая, — тянет Рик, запуская ладонь в грязные кудрявые волосы. По его внешнему виду можно с легкостью понять, что мужчина толком не спит уже продолжительное количество времени. С последней нашей встречи все катится в пизду. Бесповоротно. — Я тоже, — смахиваю капли пота со лба, сильнее откидываясь на спинку полусгнившего стула. Жалкий скрип дерева. Шаркаю подошвой ботинка по бетонному полу, опуская глаза на схемы местности на столе. Граймс готовится. — Они буквально оккупировали тут все километров на сто. Мелкие шайки то ту, то там. Сколько не вырезай — хуй устранишь. — Шакалы, — усмехается Граймс, тоже присаживаясь. — Клещи ебаные, — откашливаюсь, поднимаясь на ноги, и сглатываю перед тем, как снова заговорить. — Я бы на твоем месте прислушался к моей версии. Мы слишком уязвимы сейчас, чтобы идти в открытую атаку. Остается только держаться. Вместе, — наши взгляды сталкиваются, и на мгновение меня посещает чувство ностальгии. Как будто бы мы с ним снова просто два копа. Напарники. Друзья. Команда. Готовые рвать глотки друг за друга. Составляющие планы не только на смену в полиции, но и на жизнь. Как выбирали имя его сыну, как обсуждали мою какую-то по счету будущую жену. И, возможно, мы бы могли все вернуть. Но не сейчас. И не в ближайшее время. И скорее всего, никогда. Сбрасываю наваждение, кивая ему напоследок, разворачиваюсь, быстрым шагом направляясь к двери. Но резко замираю, когда слышу раздраженное: — Аши вообще не появляется в корпусе, — стучит пальцем по столу, отчетливо слышу. — По-моему, она там затворницей стала. Из горла вырывается непонятный звук, подобие какого-то «угу», поэтому толкаю дверь рукой, морщась от слишком громкого скрипа петель. Жарко, воздух в коридорах тяжелый и густой, перед глазами мелькают мошки от скачка температуры. Заебался, соскучился, не могу ждать, когда уже увижу ее. Только сначала придется провести тяжелый разговор на тему того, что уже уничтожило ее ранее. Солдаты. Блядские отродья, которые уничтожают все живое и человечное на своем пути. Ник со своей бандой были только началом беды, потому что их в разы больше. В разы. Они не ютятся в одном месте, а стратегически разбросаны по всей округе. И, если я все верно сопоставил в своей голове после недельной разведки, то мы находимся в самом эпицентре этого замеса. Они подготовлены. Их много. У них оружие. А еще у них напрочь отсутствуют тормоза. В их логовах нет женщин, либо они спрятаны так хорошо, что даже не пищат. Но даже если брать в расчет, что женский пол там все-таки присутствует, то чисто физически они не могут плодиться в таких ебаных количествах. Дети не растут за сутки, на это уходят годы. А их численность повышается с каждым днем, и они все, как один, запрограммированы на убийство. Сколько бы я не вырезал за эту неделю, количество все еще пугает. Дверь на вышку открыта, что странно, ведь Аши начала запирать ее, когда я куда-то уходил. Хмурюсь, нарочито громко топая по ступеням, чтобы предупредить о своем появлении. Уже поздно для сна, но, зная ее, тихий час может наступить в любое время. Тот же стол. Те же сцепленные матрасы. Пустая пепельница, заранее очищенная. И ничего более. Еще сильнее погружаюсь в непонимание, повторно осматривая наше гнездышко. Тут нет запаса сухпайков, всегда лежащих в тени под столом. Нет белья на матрасах, от чего серая ткань выглядит еще более выцветшей на солнце. Ни одной кружки из-под кофе на столе, хотя обычно их не меньше пяти. Рюкзаки, ящик с вещами находятся теперь явно не тут. Пусто. Ее здесь нет. «Аши вообще не появляется в корпусе», — эхом отдается в голове, а это значит, что вариант с внезапным переездом вычеркивается. Вдох. С ней не могло случится ничего критичного, потому что кто-то явно бы заметил. Выдох. Ее подозрительное поведение точно бы заметил Дэрил, но он ничего не сказал при встрече. Вдох. Она собрала вещи, куда-то отнесла мои, но так, что другие до сих пор думают, что ночуют с ней под одной крышей. Выдох. Выдох, Шейн, потому что ты знаешь, что произошло. Она сбежала. И всем абсолютно поебать. Ноги сами срываются с места, с невероятной скоростью занося меня снова в кабинет Граймса. Он, блять, ответит за то, что не уследил за моей женой. Пусто. В кабинете пусто. И это еще сильнее срывает башню, включая режим охоты. На кухне только женщины, недовольно фыркающие на меня за повышенный тон голоса. В коридорах встречаю испуганного моим состоянием Карла, сжимающего в руках потрепанные комиксы. Я вообще потерял связь с пацаном, но сейчас это — последняя из всех ебаных проблем, которые волнуют. Рик стоит у ворот, держа в руках кол для убийства назойливых ходячих у забора. Он не один — все мужчины собрались немного размяться, стоят, обсуждают что-то, даже улыбаются. Как мило. Такие сплоченные. Выдергиваю мужчину из этого хоровода дегенератов за шкирку, сразу же сваливая на пыльную, обжигающе нагретую землю. Первый удар приходится ровно в лицо, в скулу, но не чувствую боли. Второй — в левый глаз, мгновенно выпуская капли крови. Третий бью в слепую, потому что впервые глаза застилает пеленой от переизбытка эмоций. Из меня выходит весь спектр, спрятанный годами глубоко внутри — зависть, обида, ненависть, горечь поражения, абсолютно все, что я испытывал к своему напарнику. Мы ведь команда, верно? Команда? Тогда какого хуя… — Какого хуя ты отпустил ее?! — кричу, слова дерут глотку, не даю Рику закрыть руками лицо. — Какого хуя ее здесь нет? А?! — Да что с тобой, Шейн, мать твою… — он мямлит, видимо, последний удар пришелся по челюсти. — Что ты с ней сделал?! — дергаюсь, сильнее сдавливая Граймса ногами, и сбрасываю с себя руки тех, кто все-таки решил вмешаться. Чьи-то пальцы больно сжимают плечи, чем выбивают веселое пожелание для себя. — Где она?! — Кто она? — он ведет себя, как маленький ребенок, а я не намерен сюсюкаться. — Ты… — я закипаю сильнее, чем нужно, поэтому приподнимаю его корпус и впечатываю в землю, наклоняясь так близко, насколько могу. Пот с лица попадает в его рану на лице, слышу мычание, но не ослабляю хватку. — Ты, блять, ебаный Робин Гуд, либо ты сейчас же говоришь, где моя жена, либо я прирежу тебя на глазах у всех твоих пиздюков. Ты понял меня?! — Да блять, я не знаю, где она! — нервы сдают и у него, поэтому теперь кричим мы оба. — Она спустилась на следующий день после твоего отъезда! Говорила, что болит голова, я указал на аптечку и все! Она ушла к себе! Нам что, надо было ходить проверять ее по часам?! Картинки в голове сменяются так быстро, но одна хуже другой. Аши все еще была слаба, плюс я отталкивал ее своим поведением, из-за чего она точно сильнее грызла себя изнутри. Тошнота, головная боль, недомогание… В перспективе это могло привести к чему угодно. А она, как кошка ебаная, ушла болеть в одиночку куда-нибудь. И если… — Если я не найду ее живой, то закопаю тебя в огороде рядом с твоими ссаными огурцами, — крайний раз бью его по лицу, но удар выходит слабый, изнеможденный, поэтому встаю на ноги, не помогая ему подняться. — Вам всем пиздец, если с Аши что-то случилось.

***

Каждая сигарета тлеет чертовски медленно, будто оттягивая момент наступления темноты. Солнце режет глаза рыжим светом, что покрывает каждый миллиметр нашего дома, который без нее уже и не наш совсем. Горло сжимается от очередной тяги, омерзительное ощущение вкуса табака на языке. Тошнит от сигарет. Или от самого себя? Я точно не должен был поступать так с ней. Не должен был отталкивать, ограничивать наше взаимодействие, урезать прикосновения. Мне нужен был полный фокус, голова была забита только темой солдат с пометкой «супер важно», но сейчас я понимаю, как она ощущала себя. И ведь пыталась поговорить, но не кричала, не скандалила, она… Она будто смирилась с тем, что больше не нужна мне. Пиздец как нужна. Необходима. Шаги на лестнице отвлекают от угнетающих мыслей, тушу сигарету о пепельницу. Не поворачиваюсь, когда краем глаза замечаю Лори с подносом в руках. Даже не хочу думать, какого хера она тут делает, поэтому принимаю увлеченный вид, рассматривая двух мертвецов у забора. — Рик подумал… — прокашливается, собираясь с силами. — Рик подумал, что ты не спустишься на ужин, поэтому, вот, — она подходит ближе, отставляя поднос на стол, и остается позади, прожигая взглядом мои лопатки. — Слушай, мне очень жаль, что такое произошло, но я уверена, что Аши в порядке, — по голосу слышно приторную улыбку. Знаешь что, пошла ты… — Тебе лучше поесть, чтобы восстановиться после вылазки, тем более, Карл пожарил хлеб, а ты лю… В голове ухает с такой силой, что все последующие слова я не воспринимаю. Теперь вокруг только звенящая тишина и осознание того, где моя жена может находиться. «Карл пожарил хлеб». Ноги не гнутся, когда резко направляюсь к выходу, все еще сомневаясь в правильности моего решения покидать лагерь с наступлением сумерек. Лори что-то бормочет позади, но единственное, что сейчас занимает мою голову — мысль о том, что если ее нет там, то я понятия не имею, где ее искать. А искать ли? Или ждать? Надежда дает какие-то результаты? Никто меня не останавливает, когда выхожу за территорию и завожу машину. Тошнота подкатывает. Я волнуюсь? Да, чертовски, потому что впереди только неизвестность. Я не могу залезть в голову к другому человеку, чтобы понять то, что терзает его. Она меня оставила. После того, как я сделал это первым. Я не в праве ее винить, но обида жжется внутри. Она была в неведении, я сам выбрал такой способ. Она не могла знать, что теперь между нами, не могла знать, вернусь я или нет. Блять, какой же я все-таки мудак, что заставил ее копаться и искать причины такого отношения в себе. Ты богиня, Аши. Самая лучшая женщина из всех, кого я когда-либо встречал. Прости меня. Торможу на границе лесной полосы. Дальше не проедешь. К тому же, погруженный в себя я ехал не так быстро, как хотелось бы, поэтому темнота уже достаточно опустилась. А кроны деревьев вообще отказываются пропускать какие-то остатки света, поэтому иду наощупь, отводя от лица тонкие острые ветки. Просто будь там. Милая, блять, просто найдись. В нос ударяет легкий запах жженой древесины, и через пару шагов я различаю светлое пятно на земле. Кладу руку на кобуру, медленно извлекая пистолет, шаг ускоряю, мысленно молясь всем богами, про которых когда-либо слышал. Натыкаюсь на костер, рядом с которым никого нет. Сильнее сжимаю челюсти, отгоняя картинки зараженной Абиссон, и вздрагиваю, когда из кустов выходит… Она. Аши, одетая в мою теплую кофту, из-за которой я только сейчас ощущаю сильную прохладу, покрывающую это место. Аши, сжимающую в одной руке несколько сухих веток, а в другой — флягу с водой. Аши, которая тормозит также резко, сглотнув. — Привет, — вырывается у меня на автомате, голос хриплый, прокуренный. Опускаю оружие. Чувствую мурашки на коже. — Привет, — она хмурит брови, опуская руки вдоль тела. Громко выдыхает, всем своим видом показывая недовольство и обиду, подходит к костру, аккуратно доставая палкой греющуюся тушенку из армейских пайков. Молчит. Не смотрит на меня. Нагибается к рюкзаку, достает плед и медленно расстилает около огня. Садится ко мне спиной, подтягивая рюкзак ближе, достает приборы, но резко откладывает все, поворачивая ко мне голову. Уничтожает своим пронзительным взглядом. А я стою, как ебаный истукан. Ни шага сделать не могу, ни слова вымолвить. Гипнотизируем друг друга, пока это ей не надоедает, девушка отворачивается, тряхнув кудрями, и отпивает из шляги. — Я… — мы все знаем, кто ты, Шейн. — Я тебя нашел. Браво. Оркестр в студию. — Зачем? — я знаю эту интонацию. Сучий голос из разряда «мне все равно на тебя». — Я волновался. — Да ну, — Аши усмехается, стреляя в меня глазами, и делает еще один глоток. — Я мудак, да, — силы начинают медленно возвращаться в мое тело, поэтому я делаю осторожные шаги в ее сторону, чтобы не спугнуть. — Я знаю, как все это выглядит со стороны, но на то были свои причины. — Неужели? То, с какой злостью она разворачивается ко мне, заставляет порыв ветра колыхнуть пламя костра. Аши сидит в позе лотоса, руками упираясь позади себя. Черные кудри, уже немного растрепанные и пушистые, откинуты за спину, а лицо, уставшее и обиженное, все равно также же ахуенное в свете огня. Влажные из-за моего молчания глаза блестят, губы искусаны, но она такая, блять, красивая. Как. Ты. Мог. Ее. Обидеть. — Я клянусь тебе, — не знаю, почему перехожу на шепот. Суставы щелкают, когда сажусь позади, близко, непривычно близко, и роняю голову ей на плечо. Молчим. Дышим. Ее холодные пальцы находят мою руку, медленно скользят по фалангам, что вызывает улыбку. Проверяет, не снял ли я обручальное. Перехватываю руку, шуточно пытаюсь снять ее кольцо, чем выбиваю, наконец, легкую усмешку. Двигаюсь еще ближе, так, чтобы она устроилась между моих ног, и сгребаю ее в охапку, замечая, как девушка похудела за эту неделю. Да-да, ты еблан, Шейн. Она что-то урчит, но не могу перестать обнимать ее, трогать, сжимать, быть ближе. Под кожу. Внутривенно. Больше никогда не оставлю. — Прости меня, — шепчу, откидывая кудри набок, и невесомо целую в шею. — Пожалуйста, прости меня, ублюдка такого, — снова целую кожу, покрытую мурашками. — Я прощу, если ты мне все расскажешь, — она выворачивается, устанавливая зрительный контакт, и переплетает наши пальцы. — Мне нужно многое тебе рассказать, — провожу пальцем по ее щеке, и мои сухие грубые пальцы царапают нежную кожу, оставляя розоватый след, поэтому коротко целую ее, наслаждаясь тем, как она прикрывает глаза от эмоций. Точно кошка. — Да, — сглатывает. — Мне тебе тоже… И меня действительно пугает эта паника в ее серых радужках.