Поднимаясь выше облаков

«Я помню, ты однажды сказал мне — что для того, чтобы петь, нужно слышать и слушать своих зрителей», — её глаза были синими. Синими, как осенняя даль — синими, как та синева, что пролегает между очертаньями далеких холмов и лесистыми косогорами, на кои мы смотрим ясным сентябрьским утром. Отуманенная и прохладная синева, что не имеет ни глади, ни начала, и взгляд этих глаз устремлен скорее вглубь, чем вовне. Стол озаряла маленькая свечка, перед Марой лежал листок письма, присланный с фронта. Ничего не помешает её отцу писать ей письма с германского фронта. Светловолосая девушка с прядями средней длины, которые она часто заплетала в маленькую косу с левой стороны, светлые не цветом глаза, средний рост. Она похожа на отца и живое напоминание о нём для жителей городка. Мы дружили. Когда-то. Никто из нас не хотел этого. Мы просто столкнулись. Всего лишь столкнулись. Зачем же так мучаться? Сам не знаю… Но никогда не забывай, что на войне нет человечности. Есть извращённая идея ценности и гуманизм. Ты осознаешь это, когда они придут к тебе. Они ведь тебя не пощадят из-за меня. Они вспомнят, чья ты дочь. Когда закончится война, ты увидишь, на что способны люди, особенно когда есть основания подозревать, что бы они не говорили, какой бы идеей не прикрывались и как бы не уверяли. Политика спецслужб везде одна, что бы не было поставлено вперёд поверх гона, выставлено в середину угла. Это лишь прикрытие. Для откровенного преследования. Эта война показывает твою жизнь — это моменты жизни человека, лишнего для своей эпохи. Этим человеком являешься ты, которая в силу обстоятельств становишься лишним лермонтовским человеком. Думаю, для тебя раскрыты причины, сделавшие тебя земной ненужностью на этом свете. Я вспоминаю твою мать. Тогда я не понимал, что делал. Ведь только вижу её и в памяти всплывает её удивленное личико с ярким румянцем на щёчках, широко раскрытые прекраснейшие на свете глаза, вкус её нежных и тёплых губ… Напоминавший чернику, кажется… Будто околдованный этим внезапным самым приятным воспоминанием, я и двинуться с места не могу. Я привыкну, обязательно придумаю что-нибудь, и ничто не мешает мне завоевать её всю… Так я думал тогда. А сейчас я воюю за свою страну, которая вам чужая. Война двух идеологий. Столкновение двух идей — у каждой из которых есть недостатки. Трагедия ваших людей состоит в том. что несмотря на свои способности, они не могут найти себе место, в жизни у них нет цели. Он стали такими не по своей воле Такими их сделало общество. В дневнике иногда пишут, что в детстве да и потом говорили правду — но им не верили. И они стали лгать. Некоторые пытаются любить весь мир, но над ними смеются, и они становятся злыми. Не принимают людей, которые принимают любые вещи на свете, даже если они вписываются в установленные устои и устоявшиеся нормы. А мы — не любим других, не похожих на нас по крови, которых хоть и считают в остальном мире отверженными, нечистыми или нечестными людьми — но терпят и принимают. И то, что мы наиболее ярко утверждаем — что мир принадлежит нам. Весь. После этой войны скажут — прогресс на высоте, медицина скоро поборет все болезни, общество прогрессирует и избавится от войн! Но… это только если смотреть сверху, находясь над облаками и в небе — где их нет. Так что же будет видно, загляни мы в самые глубины и посмотри мы с низшей точки зрения? Всё равно не дотянуться до мечты текущими методами, что застряла в мире ярких снов. Но не буду о многом. Ты рискуешь сильнее меня, уже и потому — что носишь партизанские письма. Но моя душа лишь там, где ты. Люблю, отец Да, прав отец. Посмотреть с этой точки зрения. Нет личной цели. Мара это понимала. Или о ней не говорят и, ещё хуже, не думают. Похороненная личная цель ведёт к тому, что человек теряется или не выдерживает. Есть идея, единственная верная, и там и там. И она ведёт людей вперёд, даже до конца. Но выгоревших. Девушка ненадолго задумалась, чуть сжала листок, потом положила его в скрытый ящичек тумбочки, где уже лежало несколько отцовских писем. Она их хранила. Дочь русской женщины и немецкого солдата. Дело в том, что до войны его все любили: женщины, его любили сослуживцы, его скрытно любили и одновременно завидовали ему соседи. Они любили его за волю, силу и за то, что он мог то, чего другие не могли: когда смог захватить засевшего в болоте пьяного кровожадного казака или схватить бешеного лося. По характеру он спокойный и невозмутимый. Для него философия подобна идолу, возможно даже Богу и идеалу, тому — к кому нужно стремится, чем иногда пугал других солдат и членов своего подразделения. Ну а вот вожди… а что лидеры СССР и Германии? Их пусть он и воспринимал как серьёзную угрозу, но считал всего лишь шутами — но это сугубо его личное независимое мнение. Мара задёргала головой, озираясь. Не дай бог побольше встретить на пути мелкую любопытную оторву низкого роста, угловатую и худую, с двумя тощими светлыми косицами, торчащими над ушами, в потрепанном и довольно-таки грязном платье, которая меньше всего походит на опасное существо и продолжает уговаривать, мелкими шажками подкрадываясь ближе. Однако именно ребёнок тот, кто наступает, и Мара та, кто делает шаг назад. Или парень из партизанского отряда, встретившийся на пути её жизни и заставивший её полюбить его больше, чем родного отца.