Глава 27. План уничтожения

Воздух в лачуге был густым и спёртым, пахло пылью, дешёвым виски и старыми ранами. Рон Уизли, некогда бывший столпом надежды, а ныне — постаревший, изломанный мужчина с пустым взглядом, сидел на краю продавленного матраса. Он даже не поднял головы, когда дверь со скрипом отворилась, впуская полосу тусклого света. Он знал только одного человека, кто мог его навестить. Вирджиния вошла бесшумно, как тень. Её плащ был покрыт дорожной грязью, а в глазах стояла усталость, которой хватило бы на десяток жизней. — Что надо, — его голос был хриплым, простуженным шёпотом. Он всё ещё не смотрел на неё. — Убить меня решила? Прикончить жалкого калеку? Вирджиния медленно сняла капюшон. Её лицо было измождённым, но твёрдым. — Нет. Где твоя сестра? Горькая, надтреснутая усмешка вырвалась у Рона. Он, наконец, поднял на неё взгляд — взгляд, полный такой бездонной боли, что Вирджиния едва не отступила. — Ты дура, — прошипел он. — Глухая, слепая дура. Её убили. Всех убили! Последние слова он проревел, сорвавшись с места. Его большое, некогда сильное тело сгорбилось в приступе отчаяния. Он схватился за свои рыжие, поседевшие виски, словно пытаясь вырвать из памяти сами образы тех, кого потерял. — Джинни!.. Гарри!.. Невилл!.. Гермиона!.. — он выкрикивал имена, как проклятия, ударяясь лбом о грубую стену. Каждое имя — это был новый шрам, свежее кровотечение. Вирджиния не двигалась, давая ему выплакать эту ярость. Когда его рыдания сменились прерывистыми, тяжелыми вздохами, она сказала тихо, но очень чётко, вгрызаясь каждым словом в его сознание: — Гермиона жива. И Джинни тоже. Тишина повисла густая, как смола. Рон замер, его спина всё ещё была напряжена. — Что?.. Где?.. — он обернулся, и в его глазах было не надежда, а дикое, почти звериное недоверие. Боль была его единственной правдой слишком долго, чтобы он мог просто так от неё отказаться. И тогда Вирджиния достала из складок плаща маленький флакон. Жидкость в нём переливалась тёплым, медовым светом, мягко освещая мрак лачуги. — Потому что я та ещё лиса, — её губы тронула чуть заметная, усталая улыбка. Она не стала просить или объяснять. Резким, отработанным движением она капнула ему на губы. Зелье подействовало мгновенно. Рон ахнул, отшатнувшись, его тело пронзила судорога. Он закрыл глаза, захлёбываясь потоками чужой памяти, чужой магии, которая вдруг стала своей. А когда он снова смог их открыть, перед ним стояла она. Не призрак. Не видение. Джинни. Она была старше. Морщинки у глаз, больше залысин у висков, следы непрожитых лет и непролитых слёз. Но это была она. Та самая. В её карих глазах плескалось то же озорство, та же сталь, та же безграничная нежность, которую он помнил, как свою собственную душу. — Джинни… — её имя сорвалось с его губ шёпотом, полным такого изумлённого благоговения, словно он произнёс самое священное слово на свете. Он медленно, боясь спугнуть мираж, протянул руку. Его пальцы, грубые и исцарапанные, дрожали. Он коснулся её щеки. Кожи, тёплой и живой. Он почувствовал под пальцем шрам — маленький, у виска, которого раньше не было. И этот шрам, эта маленькая метка реальности, обрушила на него всё разом. Весь ужас лет разлуки. Всё одиночество. Всю боль. — Джинни… — снова простонал он, и на этот раз это был стон утопающего, нашедшего наконец землю. Его ноги подкосились. Он рухнул на колени, обхватив её за талию, и прижался лицом к её старому, поношенному платью. Его плечи затряслись от новых, тихих, исцеляющих рыданий. Он не плакал о прошлом. Он плакал о настоящем. О том, что она здесь. Живая. Дышащая. Джинни не сказала ни слова. Её пальцы вплелись в его седеющие волосы — медленно, нежно, с той древней, знакомой нежностью, которая сильнее любой боли. Она прижала его голову к себе, позволяя ему выплакать годы отчаяния. Её собственные слёзы капали ему в волосы, горячие и солёные, смешиваясь с его. Они стояли так, казалось, целую вечность — сломленный великан, нашедший своё пристанище, и женщина, ставшая для него целым миром. В этой лачуге, пропахшей нищетой и отчаянием, пахло теперь только ими. Солью слёз. Пылью дорог. И горьким, сладким, невероятным вкусом возвращённой жизни.

***

Тишина в гостиной поместья Ноттов была густой и сладкой, как патока. Пенсия сидела в глубоком кресле у камина, в котором тихо потрескивали поленья. Одна рука лежала на раскрытой странице старой книги, другая — нежно покоилась на едва заметном, еще только формирующемся животике. Это был ее тайный мир, ее тихое счастье, огражденное от внешнего хаоса высокими стенами и мощными заклятьями. В этом коконе она позволяла себе мечтать, чувствуя под ладонью призрачное, но такое реальное будущего. Шаги, тихие и вкрадчивые, прозвучали громче любого раската грома. Она вздрогнула и подняла глаза. В дверном проеме стоял мистер Пикенс, целитель из Св. Мунго. Его небольшая, сухопарая фигура казалась безобидной, а на лице играла подобострастная, слащавая улыбка, которая всегда заставляла Пенсию внутренне съеживаться. В его руках дымилась чашка фарфорового чайника. — Миссис Нотт, — его голос был шелковистым, как яд. — Вам нельзя переутомляться. Вам нужны силы. Пожалуйста, выпейте. Это успокаивающий травяной настой. Он протянул чашку. Парок исходил от напитка густой, с терпким, чуть горьковатым ароматом, который показался Пенсии знакомым, но… не тем. Что-то было не так. — Благодарю, мистер Пикенс, — осторожно сказала она, не принимая чашку. Ее пальцы инстинктивно сжались на книге. — Но как вы здесь оказались? Я не вызывала целителя. Ее внутренняя тревога, та самая, что спасла ее не раз в прошлом, забила тревогу. Этот старый индюк, как она про себя его называла, не внушал доверия. Слишком уж настойчиво он интересовался ее «состоянием» во время последних визитов. — Ну как же, — его улыбка стала еще шире, еще неподвижнее. — Меня вызвали. Ваш супруг выразил беспокойство. Давайте, пейте, миссис. Не заставляйте меня волноваться. Он сделал шаг вперед, и этот жест был уже не просьбой, а требованием. Воздух в комнате словно сгустился. — Нет, — Пенсия отодвинулась в кресле, ее голос окреп. — Я не буду. Сладкая маска на лице Пикенса мгновенно сползла, обнажив холодную, безразличную жестокость. Его маленькие глазки сузились до щелочек. — Глупая маленькая потомственная вырожденка, — прошипел он уже без тени подобострастия. — Ты думаешь, твои капризы кого-то интересуют? Он рванулся к ней. Пенсия вскрикнула, попытавшись оттолкнуть чашку, но он был сильнее. Фарфор со звоном разбился о пол, расплескав по дорогому ковру темную, пахнущую полынью и чем-то еще, металлическим, жидкость. Но это не остановило Пикенса. Его пальцы, цепкие и костлявые, впились ей в волосы, с силой оттягивая голову назад. Боль, острая и унизительная, пронзила ее. — Ах ты ж сука! — его шепот был обжигающим и полным ненависти. Он прижал ее к высокой спинке кресла, а затем, с нечеловеческой силой, швырнул на ближайшую стену. Воздух вырвался из ее легких с болезненным хрипом. Прежде чем она успела опомниться, он снова дернул ее за волосы, заставляя запрокинуть голову. В его другой руке появился маленький пузырек с мутной, мерцающей жидкостью. Он поднес его к ее губам. — Вот так. Пей, пей, — бормотал он, его дыхание пахло мятой и смертью. — Нужно, чтобы твой выродок сдох. Чтобы от этой грязи не осталось и следа. Пенсия отчаянно мотала головой, сжимая губы, пытаясь вырваться. Но его хватка была железной. Она чувствовала, как холодное стекло пузырька бьется о ее зубы. Горький, тошнотворный вкус зелья просочился ей на язык. Это был вкус полыни, болиголова и чего-то невыразимо чужого, темного. Она задыхалась, ее глаза застилали слезы ужаса и ярости. Она чувствовала, как ее воля, ее магия, сама ее жизнь утекают в эту горькую бездну. Мысли путались. «Ребенок. Мой ребенок. Нет. НЕТ.» И в этот миг, когда ее сознание уже начинало меркнуть под натиском яда и отчаяния, пространство в гостиной исказилось. Воздух зазвенел, как натянутая струна. Из ниоткуда, из самой тени между двумя книжными шкафами, появилась фигура. Высокая, стремительная, окутанная холодным гневом. Это был Блейз Забини. Его лицо было маской ледяной ярости, но глаза горели адским пламенем. Он не кричал. Не произносил ни слова. Он просто поднял палочку. Ярко-зеленая вспышка осветила комнату, выхватив из полумрака искаженное лицо Пикенса, широко открытые в ужасе глаза Пенсии, летящие брызги зелья. — Авада Кедавра! Заклятие прозвучало не громовым раскатом, а низким, безжизненным щелчком, вбирающим в себя весь звук из комнаты. Изумрудная молния ударила в спину Пикенса с безошибочной точностью. Слово «щелчок» было идеальным. Оно передавало не громовую мощь, а бытовую, циничную простоту смерти. Зеленый свет не ослеплял, а впитывал в себя все краски, все звуки, саму жизнь. Целитель замер на мгновение, его тело напряглось в неестественной позе. Выражение яростной целеустремленности на его лице сменилось пустым, стеклянным недоумением. Его пальцы разжались, выпустили волосы Пенсии. Пузырек с остатками зелья упал на ковер и покатился, оставляя за собой темную, дымящуюся полосу. Затем, беззвучно, как подкошенный муравей, он рухнул на пол. Глухой удар его тела о паркет отозвался в оглушительной тишине, что воцарилась после заклятья. Пенсия, высвободившись, отпрянула к стене, обхватив себя за плечи. Она дрожала, ее грудь судорожно вздымалась, пытаясь вдохнуть воздух, отравленный страхом и смертью. Горький привкус зелья все еще стоял у нее во рту, смешиваясь со вкусом собственного ужаса. Блейз не смотрел на тело. Его взгляд был прикован к Пенсии. Он медленно, чтобы не напугать ее еще сильнее, подошел к ней. Он не пытался ее обнять. Он просто опустился перед ней на одно колено, его темные глаза изучали ее лицо, выискивая признаки травмы, отравления. — Пенсия, — его голос был тихим и хриплым, но в нем не было ни капли той ядовитой сладости, что звучала в голосе Пикенса. Это был голос стали и верности. — Ты ранена? Он успел?.. Он не договорил, но его взгляд скользнул вниз, к ее животу. Пенсия, все еще не в силах вымолвить ни слова, лишь покачала головой. Слезы, наконец, хлынули из ее глаз — не тихие и горькие, а яростные, очищающие. Она смотрела на Блейза, на этого человека, который только что пересек черту, совершил непростительное, чтобы спасти ее. Чтобы спасти их будущее. Он достал из кармана маленький хрустальный флакон с искрящейся розовой жидкостью — стандартное противоядие, которое всегда носил с собой. — Прополощи рот. Прошу тебя, — он протянул флакон. — Потом выпей. И пока она, с дрожащими руками, выполняла его просьбу, Блейз поднялся и, наконец, взглянул на тело у своих ног. Его лицо не выражало ни сожаления, ни триумфа. Только холодное, безразличное принятие. Это был не человек, а проблема, которую устранили. — Он был не один, — тихо проговорил Блейз, больше сам для себя. — Его прислали. Он повернулся к Пенсии, и в его глазах читалась уже не ярость, а решимость. Решимость сокрушить того, кто осмелился прикоснуться к его миру. К его семье. Они были в безопасности. Но лишь на мгновение. Война, тихая и подпольная, только что объявила о себе самым жестоким образом. И они оба поняли: отступать некуда.