Часть 12

Дни длились долго, тяжко и мучительно; каждое утро начиналось с дичайшей головной боли, которую я даже не удосуживалась заглушить обезболивающим, а вечер заканчивался глухими рыданиями в подушку. В первую неделю было особенно сложно, дальше уже, когда я выплакала все слезы и разбила все зеркала в доме, было в каком-то смысле легче, но скорее просто не было сил на эмоции. В ночь тетушкиной смерти, после звонка Рэнэ я больше не могла заснуть, и в следующую тоже, и так около 4-х суток. Макрон летал на запад, решал какие-то важные дела, но абсолютно каждый день телефон разрывался от его звонков — я не брала трубку. Похороны тети прошли спустя 4 дня после ее смерти. Я стояла с каменным лицом и еле держалась, чтобы не заплакать. Роуз и Кэри не сдерживали слез и рыдали во всю, "как идиотки" сказала бы я в обычной жизни, но не в тот день, тогда я их очень понимала, да и сама хотела поддержать акцию "оплакивания тётушки", но в уме крутилась ее слова "я всегда учила тебя сдерживать эмоции,будь добра, крошка, сделай это сейчас ради меня." Даже сейчас я чувствовала ее присутствие, как будто она наблюдала за мной свысока, так что я руководствовалась тем, чтобы она обо мне подумала,если бы видела меня всю в соплях и слезах, стоящую на ее могиле. Рэнэ был, как стекло, непробиваемый, безэмоциональный, видимо весь запас его "чувственности" закончился в день приступа тётушки, меня это жутко раздражало. После этого я больше никогда не поддерживала связь ни с ним, ни с дочерьми тети Энн. В тот день, зайдя домой, у меня случилась истерика или эмоциональное выгорание, как там эта фигня называется у психологов. И одним лишь винегретом из слез, криков, боли и моральных мучений не закончилось, сопровождалось это все разбитой посудой, фарфоровыми вазами, купленными за весьма кругленькую сумму, сервизом, бокалами, зеркалами, как я уже говорила, и даже чертовым окном в спальне. Квартира была похожа на помещение, пережившее взрыв ракетной бомбы. После добротной эмоциональной взбучки,как правило, следует хорошенько напиться, что я,как истинный блюститель таких правил, и сделала. Всю неделю я ничего не ела, сильно исхудала, только много-много, даже неприлично много пила: виски,бренди,вино, коньяк, все что было в моих запасах — тусовочная жизнь, помните? Я не появлялась в студии, не отвечала ни на чьи звонки, изолировалась,казалось, от всего общества, целыми днями не вставала с постели и забыла даже про Макрона, честно, мне было не до него. Примерно так прошла первая неделя, и прошла бы вторая и третья, и , наверное, вообще месяц, если бы не Эммануэль. Что насчёт него: он приехал после недельного пребывания на западе и первым же делом прибыл в квартиру на окраине, там где меня, собственно не было уже семь дней, не обнаружив меня там, он отправился в студию, а потом уже ко мне в квартиру. Дверь была даже не заперта, кучу обломков побитого стекла, как на киевском заводе стеклопроизводства, разбитые зеркала, плазма, поваленная мебель и просто жесть какой бардак... Аккуратно переступая через куски стекла, и, в ужасе рассматривая руины, в которые превратилась моя квартира, в первое мгновение он подумал, что меня обокрали, хотя на грабеж это не было похоже, ибо плазма валялась разбитой, все ценные вещи были в доме, но в сломанном, валяющемся на полу, состоянии. Он прошел в гостиную и увидел открытую дверь на балкон. Зайдя туда, он увидел то, что искал... вернее кого. С потрепаными волосами, засохшими и липкими от слёз ресницами, красными глазами, уставившимися в одну точку, одетая в серую майку и короткие ультратонкие шорты, босая я сидела в углу балкона на холодном кафеле с бутылкой крепкого шотландского, вероятно, одного из самых дорогих коньяка в руке. На левой руке, кстати, кровоточила рана на запястье, хотя меня это мало волновало, ибо физической боли для меня тогда просто не существовало, да и моральной тоже, как бы это романтизированно не звучала, но я не чувствовала вообще ничего, ни-че-го-шень-ки. Увидев меня, Эмм испугался и был шокированным моим внешним видом и состоянием. Выглядела я тогда очень паршиво, устало, бесжизненно и вяло, на щеках ужасные впадины, тощая,до жути исхудавшая от нервов за эту неделю, чувствовала я себя тогда лимоном после соковыжималки, да и вид был соответственный. Эмм быстро, присев на корточки, и, пытаясь переварить увиденное и сделать какие-то выводы, взял меня за руку, которая была вся в засохшей крови, но рана продолжала кровоточить, так что появлялись все новые и новые следы. — Ника... Цветочек..... Что это? Что с тобой? Что здесь произошло? — спрашивал он в ужасном волнении, глаза были полны ужаса и желания,как можно быстрее узнать, что стряслось и как можно быстрее помочь. Я была пьяна и смотрела вдаль, меня не особо волновало кто пришел, зачем, даже тот факт, что это был Макрон. Я ничего не ответила и более того даже не повернула к нему голову. Поднеся бутылку ко рту, я влила в себя ещё пару глотков алкоголя — моего лучшего друга в период стресса. — Ника! Да что это? Что за черт здесь побывал? Почему ты в крови?.. Цветочек, прошу... Что случилось...? Мне было настолько плевать, что он говорил, что помимо коньяка в ход пошли ещё и сигареты, представьте себе только, к такому я прибегаю очень редко. Глаза Макрона округлились, и это было последней каплей; выдержать то, что я пьяная он мог, выдержать то, что я вдыхаю лёгкими сигаретный дым, в открытую плюя на все его распросы, — нет. Подожгя зажигалкой одну из них, я едва ли успела сделать затяжку, как тут же огромная рука Макрона выбивает у меня сигарету, та падает на пол и в следующее мгновение он берет и выкидывает ее за перила балкона. Далее он берет меня за корпус и резко подымает с пола, и тут вся эта ситуация меня настолько взбесила: то, что он делал, я не расценивала, как желание помочь и, откровенно говоря, я вообще никого не хотела видеть, даже Эммануэля. В один миг мое амебное состояние превращается в яростного зверя, истеричка, так долго сидящая внутри меня, выбирается наружу : я выбиваюсь из его рук, бью его по ним же и начинаю кричать. — ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ?? ЧЕГО ТЫ ДОБИВАЕШЬСЯ? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? — уже буквально орала я, с каждым словом повышая голос — Ника, прошу, успокойся, давай зайдём, ты в крови, ты нервничаешь, прошу, давай мы зайдём в комнату, здесь холодно сидеть.... — он начал снова лезть руками в попытках успокоить меня, но это только раздражало ещё больше. — НЕТ, НЕ СМЕЙ, НЕ ТРОГАЙ, Я НИКУДА НЕ ПОЙДУ, НЕ НУЖНО ЭТО , НЕ ДЕЛАЙ ЭТО, — я кричала уже,будто в эпилепсическом припадке, вопли были настолько страшными и громкими, что кажется, я обратила внимание некоторых прохожих на улице, которые пытались понять откуда крик и узнать, что происходит, но так как я жила на 17 этаже, то мало что было видно, хотя слышно прекрасно. — Ника...детка, прошу, просто доверься мне, я ничего плохого не сделаю, я..., — не успел он договорить, как его перебили. — УБИРАЙСЯ, СЛЫШИШЬ? Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ, НИКОГО, ВСЕХ, УХОДИ, ВЫМЕТАЙСЯ !!!! К ЧЕРТУ, ВЫМЕТАЙСЯ К ЧЕРТУ! — я кричала и огромные слезы скатывались по лицу. Он снова попытался установить тактильный контакт, но не успел он это сделать, как я резко дала ему пощёчину. Секунды две только спустя, он понял, что произошло: красный след от моей руки отпечатался на его лице, но он словно не чувствовал боль, ибо переживал в данный момент за меня. Эмм резко приблизился и поцеловал меня, нежно притрагиваясь руками к моему лицу, но и это не дало положительный эффект, я отстранилась почти сразу и выбежала из балкона. Наступая на осколки стекла, я побежала на кухню, он тоже вышел и начал идти на меня. Меня начало трясти ещё больше и все это стало похоже на бред сумасшедшего, я села на пол в угол и просто ревела, ревела, как не в себя. Эмм лишь присел рядом со мной и обнял. Я плакала ему в плечо и хотелось просто раствориться в его поддержке. Кто бы ещё выслушивал мое нытье и пьяную ахинею, которую я несла, если не он? Он тот, кто был рядом всегда, несмотря на то, что это было очень опасно. Чем же все закончилось? Ну Макрон от своего не отказывается, тогда он всё-таки успокоил меня, забрал к себе, перевязал руку, перевез все-все мои вещи, и больше в той квартире я не жила. Две недели он находился со мной, практически никуда не уезжал, все вопросы по работе делегировал заму, Бриджит же сказал, что уехал на переговоры, удивляюсь, что она этому поверила, но, видимо, у женщины и самой было много дел, так что расспрашивать особо не стала. Месяц спустя на моём лице начала появляться улыбка, постепенно я перестала лежать и смотреть в одну точку, жизнь начинала потихоньку возвращаться ко мне, а Эмм делал все, чтобы это случилось,как можно скорее. Готовка, которой он не владел, но решился освоить, чтобы по утрам приносить мне свежайшие круассаны с шоколадом и нереальский капуч на банановом молоке; французские боевики и триллеры, которые мы смотрели по вечерам; его походы в магазин и это удивлённое "ну как? Ты хочешь сказать, что цукини, абсолютно идентичный с огурцом овощ, можно класть в пасту, а огурец нет? А в чем логика?"; наши ночные долгие разговоры, которые всегда заканчивались смехом и важными для меня инсайтами — все это стало такой рутиной, за которой, признаться честно, я скучаю даже сейчас, спустя долгие годы.... Я выкарабкалась из того состояния на гору светлой жизни, держась за руку Эмма. Он не оставил меня в пучине душевных мук и терзаний, каждый день заставляя меня улыбаться. И знаете, возможно, и тетушка была в чем-то права, возможно любовь это действительно про "быть". Быть рядом?...