Часть 14

Около десяти часов утра мы сидели в самолете. Макрон листал новостную ленту и, иногда, недовольно вздыхал — пресса порой слишком резка в своих высказываниях, хотя впрочем-то не порой, а в принципе всегда, а памфлеты о Эммануэле, кажется, то от чего они получают незыблемое удовольствие и хорошие деньги от оппозиции. Я листала какой-то журнал от нечего делать и иногда поглядывала в окно, чтобы убедится летим ли мы или падаем к херам с высоты птичьего полета. Прочитав одну экстравагантную статейку, моя отроческая головушка то ли не восприняла смысл, то ли слишком много внимания уделила кричащему и наглому слогу, как это обычно принято в женских журналах, однако некоторые вопросы все же возникли и оказались очень даже любопытными. — Никогда не понимала, что это за штука такая в вас, мужчинах, диковинная — Какая? — Мужское самолюбие, экая финтифлюшка у вас всех, держитесь за неё, как дитя за мамкину грудь. Чуть что так сразу оправдание-то — вот мол так и так, "а я то из-за чести", только никакая это не честь, а са-мо-лю-би-е, и только. Ничерта я в этом не смыслю. — А не рано ли тебе в таком что-то смыслить? — Глянь на него, так ты ещё и эйджист! — он усмехнулся. — Видишь ли, цветочек, — он лениво потянулся за бутылкой с водой, открыл крышку и выпил глотков 5, а потом снова продолжил,— то, о чем ты мне говоришь, такое же субъективное и пресловутое понятие, как и "женская интуиция". Скажи мне, бывало такое, что будь то обдуманное или необдуманное решение, ты обосновывала его женской интуицией? — Отвечу "да" — скажешь "дура", отвечу нет — и ты будешь прав. — Ответь-ка правду — Ты сам знаешь, очевидно же. — Ну вот видишь, но несмотря на это, я ведь сказал, что понятие ещё и субъективно, то есть кто-то все же верит. Ну а тут уж, собственно, право каждого, чем объяснять те или иные обстоятельства, ситуации и другие события в жизни человечества. Человек, увы, абвивалентен, либо взроет яму правды и упадет в неё сознательно, либо задохнется пылью на поверхности, жалуясь, что лопаты нет. Я опустила глаза вниз, свела брови, ещё раз перечитала статью — на это ушло минут 5 (за этим всем внимательно наблюдал Макрон)— и затем, недовольно фыркнув, выкинула этот журнал в недалеко стоящую урну. — Глупый журнал, глупая статья, и к черту тебя, ты на грани смеха. Опять ты прав, а я в дураках! Инфантильная идиотка... и перестань так улыбаться! Я откинулась на спинку сидения и начала судорожно поправлять волосы, делая это то ли в целях успокоится (хотя все же это ничуть не успокаивало) то ли для того, чтоб скрыть свой предательски покрасневший лоб— он краснел всегда, стоило мне только ощутить хоть малую капельку злости или стыда. — Ну, ну, цветочек, не сердчай, нисколечки я не смеюсь и не собирался, просто это забавно... — не забавно, нет, ничерта подобного. Я презираю тебя за то, что у тебя в голове прямо сейчас мысли "какой она ещё ребенок", понял ты? Презираю! — да я и сам себя презираю!) — даже тот факт, что с каждым произнесенные мною словом, тон постепенно повышался, его ничуть не злил, а напротив— забавлял. Это то меня всегда в нем и раздражало — его непоколебимость. Ну как можно быть таким устойчивым? Никогда не получала ответ на этот вопрос. Хотя нет, получала. От Макрона. Но не от себя. Это меня раздражало ещё больше. Он не был во всех бочках затычкой, но почему-то всегда знал, что сказать при любых обстоятельствах. Ввести его в неловкое положение— задача не из лёгких, но у меня это, признаюсь, получалось. В моменты, когда краснел он, я, как энергетический вампир, подпитывала свое эго и мысленно вознаграждала себя за победу над его внутренним стержнем. Поверьте, всё это было ребячеством, следствием скверного характера. Я и сейчас спустя несколько лет провожу ночи в раздумиях и бесконечных самоанализах, все ещё думаю, что можно было изменить, как не стоило говорить или поступать — тешу таки себя воображениями, как будто судьба даст мне один шанс, я вернусь назад и всё исправлю. Мне нравится думать об этом. Это дарит мне улыбку на лице, хотя вся эта история, пожалуй — неудачный дубль какого-нибудь фильма.. — Ты даже не скрываешь! От досады и непоправимой неловкости, в которую он меня ввел, хотелось топтать ногами пол или разбить чертово окно. Вот чем легче всего меня рассердить, так это хоть маленечко, хоть сколечко дать мне понять, что в вопросах, трактованных мной порой по-своему «по-ребячески» фигурирует возраст. Терпеть не могу выглядеть дурой, но ведь ещё хуже, когда тебя почитают за ребенка! Раскрасневшись от возмущения, я отвернулась к окну так демонстративно, что это придало всему происходящему еще более забавный тон. Макрон расхохотался и, кажется, делал это не специально, но никак не мог остановить поток смеха. — Милая, не злись, прошу, но, право, иногда ты всё еще такой подросток. Ты так вспыльчива, но вовсе я не считаю тебя ребенком, напротив : есть такие вещи, которые ты поняла удивительно рано, хоть впрочем это довольно досадно… Я развернулась и окинула его недоумевающим взглядом. Он был тоже чутка красным от искреннего смеха, в частности лоб и щеки. Но его глаза.. Помнится, эти глаза никогда не выражали злость или агрессию, они всегда были наполнены такой жизненной силой и счастьем. Хотя в один из последних раз, когда мы с ним виделись, никакой радости уже не было, лишь усталость и скорбь, а ещё пустота, не такая, которую можно охарактеризовать, как «мёртвую», но оттого не менее пугающая. Он смотрел на меня с таким теплом, не знаю, мне, вероятно, даже не хватит слов, чтоб описать то, с каким выражением лица он смотрел на меня, но наверное это можно назвать «любя». Он смотрел на меня именно любя, хватало лишь одной его улыбки, чтобы понять, что никто в мире не любит меня так сильно, как он. — Отчего же? — спросила я. — Детство, Ника, детство! Такая восхитительная пора... и даже здесь вмешался человек с вечным стремлением дать всему какие-то рамки. А потом с каждым поколением эти рамки сокращаются, и вот так получается, что в 16 лет ты понимаешь слишком много того, чего не следовало бы, а в 18 уже уверенно об этом заявляешь, это сейчас даже не частный случай. От осознания всей сложности наступает сначала облегчение, а потом разочарование, вопросы: «что делать дальше?» «как с этим быть?». От этого то потом и происходит, как ты говорила, секс по пьяни, незапланированная беременность или вредная зависимость. Желание забыться превосходит желание жить в так рано понятом тобою мире. Это гораздо страшнее поздней сепарации от родителей, о которой ты говорила. Тут в чем загвоздка, не так ведь страшно, если ты это понял — это ведь уже полпути к решению проблемы. Всё поправимо, и даже, если брать во внимание время, пускай осознаешь это лет в 30 или 40, а может в 50, ты не будешь так сильно расстроена, ибо сможешь оправдать это тем, что раньше этого не замечала или не понимала. Гораздо хуже совершать ошибку в полном сознании того, что делаешь, нежели от незнания. Убийство в здравом уме — в тысячи раз ужасней, нежели в пьяном состоянии. — Да может ли это так быть?.. убийство в здравом уме… я имею ввиду, ну то есть, не по воле случая, а когда ты сознательно идёшь кого-то убивать? Такое только в «Преступлении и наказании», там цель была.. теория даже… но она ведь.. — Потерпела крах. Знаю, цветочек, да и ты тоже. Ни одно убийство не будет заглажено тысячей добрых дел. Все оставшееся время мы ехали молча, никто не вымолвил ни одного слова. По полудню мы уже находились в загребском аэропорту. Погода была теплее, чем в Париже, что уже меня несомненно обрадовало. Машина забрала нас практически сразу де-факто после прибытия, и мы направились в загребский футбольный стадион. Я никогда не была в этой стране, но, сказать честно, меня она очень удивила. Город был очень ярким, все эти цветные здания, за 9 лет жизни во Франции, признаться, отвыкла от такого (и Єйфелева башня надоедает). В общем, пока я рассматривала с интересом каждую улочку, то не заметила, как мы прибыли. Макрон позаботился о том, чтобы меня провели охранники в ВИП зону, сам же пошел в раздевалку, где находились и другие президенты. Народу было много, даже слишком. Ну естественно, с чего бы это упускать возможность понаблюдать, как президенты будут падать, делать тройные сальтухи на пути к воротам, бороться за мяч и вытворять другие эпик-фэйлы на футбольным поле. Я, кстати, не фанат спорта, помниться родители отдавали меня на каратэ классе в 3, тогда я слишком буквально поняла фразу тренера «рви и метай» и на городских соревнованиях сломала девочке все пять пальцев, и меня тотчас же дисквалифицировали. Тренера я благополучно послала к черту (умело делала это даже в столь юном возрасте), так что сразу после этого поперли к черту меня за мою прямолинейность, и осталась я гордом одиночестве и с непоколибимым мнением «спорт — это не моё». Рядом со мной, в том же ряду вип зоны сидели также и два охранника, о присутствии которых позаботился Макрон, и, которые традиционно воняли шанелевскими духами, что меня очень раздражало. Вот наконец, заиграла музыка, ведущий минут пять бубнел торжественную речь, а затем двери, ведущие в раздевалку, распахнулись, и начали выходить президенты. Все были распределены по командам. Макрон был в команде с президентом Польши и президентами трех стран Балтики. В противоположной команде — был глава Германии, Чехии, Хорватии, Казахстана и Украины. Пару минут, посвященные гимну каждой страны, коротенькое представление — и игра началась. Счет вывел Макрон, дальше ответочку зафигачил украинский плэйбой Влади дади, но в самом начале уже стало ясно, что преимущества всё же у команды Макрона. Дуда сделал асист на Эмма, и вот ещё один гол. Игра, по правде, была интересной, и хотя бы потому, что можно было порасматривать каждого президента не в официальном костюме. Эмм был очень мускулистый и, несомненно, самый красивый. Черты лица, улыбка, походка, и форма, она сидела на нём потрясно. Думаю это заценила не только я, так как, когда он забивал гол, то гул и визжания женского пола можно было услышать на границе Хорватии. Не то чтобы я ревную, скорее просто констатирую факт. Часа два длилась вся эта движуха, и в результате выиграла команда курочки по-французски и балтийских президентов. Публика была в восторге, после окончания игры охрипшие фанатки Макрона в футболерских шортах по-тихоньку начали пробираться ко входу, а некоторые решили действовать радикально и идти напролом прямо к мужчине-мечты. Выглядело это все забавно, по правде говоря, ни одна из них, однако, так и не добилась своей цели, так как игроки сразу же после вердикта громко-пискливо кричащего, как попугая, ведущего разошлись по раздевалкам. — Мисс, желаете выйти? — спросил меня один из охранников, наклонившись прямо к моему носу так, что я чуть не задохнулась от его одеколона. — Желаю чтобы ты забрал своего дружка, и вы вместе направились в магазин нормальных духов. Я остаюсь здесь, не вижу смысла пропихиваться чрез толпу воняющих пивом мужиков и плюющихся фанаток мистера Эммануэля. Вы можете быть свободными — Простите мисс… понял, уходим, велеть водителю подъехать и забрать вас? — Этим распорядится мистер Макрон, уходите, бога ради, и не наклоняйтесь ко мне больше никогда. Два огромных амбала ушли. Минут 15 я сидела в верхнем ряду и ждала, пока толпа ярых обожателей футбола рассосется. Собственно, когда это произошло, я начала спускаться вниз, но кое-что попало в поле моего зрения: я обратила внимание на какую-то материю или вещь, лежащую на скамейке. Это была кофта Макрона, видимо, он забыл её, когда с радостным лицом на всех парах после победы шел в раздевалку, увлеченно рассказывая что-то Дуде. Я забрала кофту и собиралась идти в холл ждать Эмма там. Но, проходя мимо раздевалки, которая была открыта, я увидела, что кроме Эмма там никого нет, так что зашла. Он сидел на скамейке и расшнуровывал кроссовки, попутно вытерая со лба капельки пота, постоянно стекающие вниз по лицу. Лицо было красным, вид уставшим, но радостным. — Ты забыл кофту, Рональдо Он повернулся. Улыбка тут же засияла на его потном и краснючем лице. — Ах, спасибо, милая. Как тебе игра, не скучно было? — Соскучишься тут с тобой. Воно какие асисты даёшь, с Дудой-то на пару. Хорошо играешь, мне нравится. — я кинула кофту ему в руки. — Польщён. Мы молча смотрели друг на друга, и я собиралась уходить, но разворачиваясь в сторону двери, почувствовала прикосновение его руки к моей. Я обернулась. Он был настолько близко, его горячее дыхание заставляло мое сердце биться, как тенисный мячик об стол. Он медленно провёл рукой по моему плечу, а потом дотронулся к щеке. Поправив русый локон за мое ухо, он несколько секунд или минут, точно не помню, просто смотрел в мои глаза и, кажется, снова пытался в них что-то увидеть, понять или найти какие-то страшные секреты, попытаться угадать, что я чувствую. Вторая его рука проскользнула вдоль моего бедра, вверх, и достигла талии. Он резко притянул к себе ещё ближе, уничтожая ненужное расстояние, это было слегка неожиданно, я вспыхнула и так же резко вздохнула. Он впился в мои губы, сначала нежно, затем возбуждение в нём начало возрастать, и от нежности не осталось и следа, языки сливались воедино и не собирались расставаться. Затем он, отстраняясь, укусил мою нижнюю губу и слегка оттянул ее. Он начал целовать мою шею, попутно расстёгивая пуговицы на моей футболке, и в тоже время, снимая свою. Штаны летели на пол, остальная одежда тоже, белье он снял, когда мы очутились в душе, который был в самой же раздевалке. Он включил воду, и там мы продолжили целоваться, обстановка всё более накалялась, я была у него на руках, но в то же время припечатана к стене. Мокрые волосы свисали на моих плечах и лезли в лицо, так что приходилось постоянно их убирать. В ушах отдавались быстрые, непрерывные толчки мое крови, сердце билось ежесекундно. Холодный кафель, к которому я была прислонена телом Макрона, не казался мне чем-то неприятным, наоборот мне нравился тот контраст, который он создавал вместе с горячим Эммом. Прошло, кажется, очень много времени, хотя какая вообще к черту разница. Мы наконец отслонились, но еще минут 15 стояли в обнимку под теплой водой. — Что насчёт хорватской кухни? — спрашивал он меня, уже одетую и сидящую на небольшом столике, стоящем в углу раздевалки. — вопрос или предложение? — без разницы, а коль вопрос? — тогда бессмысленно, готовить я все равно не умею, а ещё не собираюсь засыпать ночью под звуки урчания из твоего живота, так что у тебя минут 20, чтобы найти ресторан с хорошим вином и мясными блюдами, пока я сушу восстание Спартака на своей голове. И, кстати, милый я не люблю морепродукты, но очень люблю смотреть на море, учти:) — чем ты мне и нравишься, с тобой легко забываю, что я президент — карма она такая, Макрон, не все же тебе командовать. Я, кстати, умею это ничуть не хуже — не смею сомневаться! Он был уже одет и собран, так что собирался выходить и ждать меня вне стадиона. — Пойду решать проблему с морепродуктами и морем, не задерживайся, жду тебя внизу. В этот раз мои ведьманские способности, к счастью, не подвели, и, действительно, минут 20 я потратила на сушку головы. Мигом выпорхнув из помещения, я села в машину к Макрону и мы поехали в неизвестном мне направлении. Время было позднее, на улице темно, но фонари, благо дело, освещали путь. Мы выехали за город, зачем и куда я не спрашивала, мне, по правде было все равно, главное с кем. Свежий воздух, просачивающийся чрез открытое окно, ветер, развевающий такие противные и непослушные волосы, и по правую от меня сторону сосредоточенно смотрящий вперед за рулём Макрон. Кажется, он думает о чём-то своём, интересно о чём? Да схренали я это буду томить себя этим вопросом мысленно, если интересно — надо спросить! Вероника, как порой сейчас мне не хватает твоего прежнего любопытства и прямолинейности.. — Боярский моется в шляпе или без? — А? Что?— он наконец вышел из глубокой задумчивости. — У тебя в пачке гвоздь и саморез? — Чего? — О чём ты думаешь? — О боже, хэхэх, тебе интересно? — Не особо — Врёшь — Ещё как Он улыбнулся. — Я думаю, что жизнь настолько удивительна… — Ясно, можешь не продолжать — Хэхэхэ, что ты имеешь на этот счёт? — Да ничего. Жизнь, удивительна. Как в книгах прям. В реале же на жизнь мы чаще жалуемся, нежели восхищаемся ее «удивительностью» — Кошмар, ты жуткий скептик и суровая реалистка и… — И категорична. Не стану отрицать, моё право быть такой. Но как по мне, страшнее носить розовые очки и глядеть на всё чрез призму иллюзий, нежели смотреть насквозь и жить в реалиях, здраво оценивая суть происходящего. — Хэхэх, ну так то оно есть, а чудо? Ты же так молода.. В чудо ведь можно верить? — Ну, право, Эмм, что за бред? Кажется разговор заходит в то же русло, что и утром. Мы говорим о том, чего не существует. — Материалистка — У меня то свои преимущества. В сущности же простая теория. — Что же, согласно твоей теории, существовать может только то, что имеет видимую оболочку? — Получается, что так. — А с людьми так же? — К чему ты клонишь? — Красота важнее души? — Что? Подожди, мы не о том говорили… я.. — Красота важнее души? — Эмм — Ответь на вопрос? — он все так же, не отрываясь, смотрел на дорогу. — К чему он? — Ответ, Ника, всего лишь ответ. — Да боже, хорошо, к черту тебя, душа! Душа! Ты это хотел услышать?! Зачем это?!! — последнюю фразу я сказала на повышенных тонах. Машина остановилась, и только сейчас я увидела, где. Точкой нашего прибытия был берег моря. Как позже я узнала, мы приехали в Риеки — городок, находящийся в 1,5 часах езды от Загреба, куда приезжают на отдых сами хорваты. — Выходи. Я вышла из машины и увидела впереди стоящий столик, на котором стояло шампанское и еще какие-то тарелки с едой. — Если всё, что ты сейчас сказала — правда, то никакого твоего страха воды не существует. — Подожди, чт…. Но не успела я и договорить, как тотчас же он подхватил меня, закинул к себе на плечи и понёс прямо к морю. — Стой, нет, Эмм, не смей, не смей! Отпусти! Отпусти немедленно! — С чего бы это?) — Черт, Черт, ладно! Ладно, ладно, ладно!! Хорошо, твоя взяла! Я не права! Только отпусти, прошу! Он остановился. Постояв с минуту, отпустил меня на землю. — Хэхэх, вон оно что? Значит Я прав? Я со злости толкнула его в грудь, но кажется, он только этому умилился. — Пойдём есть, теоретик. — Да ну тебя. Всё оставшееся время мы просто ели, пили шампанское и много-много разговаривали, смеялись, и я даже не разу вспылила. Любить его было прекрасно, и, если бы не чертовы обстоятельства, я бы любила его вечность.