Часть 16

Деньки в Италии коротались быстро. Здесь было прекрасно все: культура, люди и природа. Место, где я жила, запало мне в сердце, но там я была не последний раз, и в последствии ещё пришлось вернуться, только не по желанию, а скорее по обстоятельствам. Здешний воздух и свежесть давали возможность рисовать в режиме 24/7, укладываясь во все дедлайны и при этом наполняясь огромным потоком вдохновения. Но по Парижу я скучала, все таки там был мой дом. А как говорится: в гостях хорошо, но дома лучше. Домой я возвращалась одна: Бертран решил остаться ещё недельки на две в Венеции. В аэропорту меня встретил Макрон. Та самая бэха, с которой наши отношения вышли на новый уровень, стояла возле главного входа. — Я дома, — открывая дверь в салон авто, устало сказала я. — Ммм, от тебя пахнет.... карпаччо, лимончелло и коренным итальянцем. — Дурак ты Макрон, в особенности, когда ревнуешь. На это он по-доброму усмехнулся и наклонился ко мне, втянув в поцелуй. Отстранившись, он завёл машину, и мы поехали в противоположном от нашей квартиры направлении. Я в этот раз была очень уставшая от долгого перелета, поэтому не особо горела желанием сейчас куда-то ехать не в сторону дома. Недовольно сузив брови, я спросила: — Куда мы? — В студию. — Почему нельзя в другой раз? Я устала. — Буквально на пару минут, там есть кое-что для тебя. Я откинула голову назад, прикрыв глаза, и закопавшись руками в волосы, мысленно мечтая сейчас забраться в кровать и и заснуть часов эдак на 7. Из полусонного состояния меня вывел лёгкий стук в плечо. — Приехали. Мы зашли в здание, добрались до студии, и взор мой сразу устремился на весьма заметную и выделяющуюся деталь — мольберт, стоящий посреди комнаты. На мольберте висел портрет... Мой портрет. Лицо приобрело заинтересованный вид, я оживилась и подошла ближе к картине, чтобы внимательно порассматривать. Портрет был до жути реалистичен. Тот, кто его рисовал, должно быть, либо очень хорошо меня знал, либо был на диво тонким психологом. — Нравится? — спросил Макрон, стоящий позади меня. Я обернулась. — Это не Бертран, похоже немного, но не его рука. Кто писал эту картину? — Элизабет Рэнэли, помнишь такую? — Элизабет, а как же! Невероятный талант... Как ты нашел ее? — Через Бриджит конечно, чему ты так удивляешься? — Устрой мне с ней встречу. — С Бриджит? — С Рэнэли, я хочу ее видеть. — Как скажешь. Едем домой? — Едем. Но поехали мы всё же не домой. Я заснула сразу же после того, как села в машину, и проснулась часа через два, как только парижские пробки были преодолены. Но вместо привычной мне высотки на окраине города я увидела, что мы на въезде в Елисейский дворец. — Что на этот раз? — протирая глаза, спросила я. — Останемся тут на некоторое время. Он вышел из машины, открыл мне дверь и подал руку, когда я выходила. Дворец был пуст, никого не было,кроме как двух горничных. — Бриджит? — Она уехала по делам, вернется через пару дней. — Эмм… я знаю, я много раз спрашивала.. с ней все в порядке?.. Он по-доброму мне улыбнулся, положил руки на плечи и, поцеловав в лоб, ответил: — Все хорошо, детка, не волнуйся. * * * * * * Осень подошла к концу, наступили ощутимые холода, и самая непонятная температура вначале декабря, когда вроде и в свитере чувствуешь себя, как в русской бане, но и в тонкой водолазке не оч. Время было дневное, Макрон сидел за столом с умным, но задолбаным от количества доков лицом, не выбираясь из кипы бумаг, которая, кажется, не норовила стать меньше. Я сидела на стуле с колесиками возле окна, закинув ноги на подоконник, и, жуя клубнику в шоколаде. — Столица Аргентины? — Буэнос-Айрес. — Столица Эстонии? — Таллинн — Столицаааа….. — Ника, я занят, дай мне поработать. Я недовольно закатила глаза и резко дернула ногой, оттолкнувшись от подоконника, тем самым подъехав к столу Макрона. Развернув стул в его сторону, я закинула ноги на стол, и французкий Сизиф наконец отпрянул от своих бумаг. Я, откусывая клубнику, и, облизывая при этом пальцы, смотрю прямо ему в глаза, он смотрит так же — ну что сыграем в «дивоглядки»? — У меня через три дня день рождения,— нагло улыбаясь, при этом подымая ногу и ведя её по пиджаку французского истребителя парижских сердец, заявляю я. — Так-с,— он двигает стул поближе ко мне, смыкая руки в замок, и поднимает подбородок вверх,— что же ты хочешь в качестве подарка? — Подари мне Ле Пен в коробке, я хочу нажимать на кнопку, и чтоб она автоматически кричала: «Путин — президент мира, НАТО — дерьмо» ! — Ха-ха-ха, точно этого хочешь?) Я поставила коробку с клубникой, слезла со стула и залезла прямо на стол, сев напротив Макрона и положив руки ему на голову, зарываясь в его волосы. — Я буду праздновать, как обычно. — И как же это? — В Батофаре — Тот, что на плаву по Сене? — Да. И предупреждаю: не смей ночью за мной приезжать, я приеду утром. — Пьяная? — Конечно — На такси? — Вероятно — И охранников не возьмёшь? — Ни за что — Ладно, воля твоя, — он откинулся на спинку стула, а затем взял телефон. — Скажи хоть адрес на всякий случай. На всякий случай? Скорее на любой случай, Макрон, ты не можешь быть уверенным в том, что завтра я не позвоню тебе из автозака в Чечне или из алко-диспансера в запорожской области. — 11, Quai François Mauriac, — я захлопала ресничками и встала, поцеловав его в лоб. На всех парах, выбежав из кабинета и крикнув напоследок: «Я по магазинам, Эмм! Вернусь часа через четыре!! Хотя нет пять! Не скучай!!», сдрызнула по ступенькам вниз и села в машину. — д’Антен Ла Файет! И давай-ка по-быстрей, готовся тащить тысячу и один пакет. Водак завел машину, и мы отправились ездить по всем тцшкам Парижа, попутно запихивая с каждым разом всё новые и новые кипы шмотья. Кстати, просто, как факт — очень люблю шопинг, наверное так у 70% девушек? Хотя не просто люблю, скорее это зависимость, но, как я уже ранее говорила: меры не знаю, оттого стабильно каждый день вдудливаю литр кофе и готова скупить к хренам весь цум, была бы на то возможность. Да-да всё то у меня до абсурда, но, клянусь, когда-нибудь я начну об этом тревожиться, но не сейчас. Беру пример с Коко Шанель «Я подумаю об этом завтра», хотя тут я ее переплюнула, ибо зачастую не думаю об «этом» вообще. Наступило 4 декабря — день моего рождения. Ну помимо того, что телефон в этот день постандарту не выходит из режима полёта, ибо так он полетел бы к херам с третьего этажа уже рано утром от бесконечных поздравлений в эпистолярном жанре с сопливыми картиночками, засоряющими оперативку. Первую половину дня я провела с Макроном, потом же его водитель ака шанелевский амбасадор отвёз меня к Бертрану, где мы миленько провели время, он подарил мне огромную картину, которую я пообещала ему забрать чуть позже, ибо размеры были внушительными. Потом же я поехала уже на своей ласточке, которую дядя Макрон профэшионал убер-драйвер с категорией С так и не забрал с пригорода, в квартиру на 16-м округе, где лежала кипа предварительно купленных шмоток, там же переоделась и поехала на пункт назначения. Встретила меня орда из 40 человек — всё это были мои друзья по ту сторону тусовочной жизни. Футболисты, парочка моделей и людей 10 из академии, в которой я училась. Кучерявый парнишка, он же один из футболистов, любивший коллекционировать футболки из мерча Трэвиса Скотта, чемпион по выпиванию виски и просто хороший мой друг зажжёг бенгальский огонёк и, кажется, не «по сценарию», заведома приготовленому всеми друзьями, начал кричать: — С днём рождения! Я посмеялась с комичности всей ситуации, потому что лица всех рядом стоящих с Дэрэком выражали что-то вроде «ты идиот, твою мать». Но длилось всеобщее потупление недолго, ибо потом все забили и начали тоже меня поздравлять. Даже не знаю не помню, что рассказать про вечеринку, если описать тремя словами «отрыв девятнадцатилетней Веронички». Так оно, кстати, и было. Буквально. Именно на таких мероприятиях случаются всякие казусы, так что поведаю-ка я вам самое интересное из всей этой днерожденской истории. Конечно предсказание Макрона сбылось, я была пьяная в хламинушку, только опьянела я даже раньше, чем ожидалось, буквально спустя часа 3. Клуб, в котором мы находились, был на барже, плывущей по Сене. Время было около 3 часов ночи. Пока все отрывались под Донна Толивера, я подошла к бортику, шатаясь и еле стоя на ногах. В руке был бокал шампанского, я смотрела вдаль, пока ещё могла что-то видеть, ибо глаза по-тихоньку слипались и картинка начинала темнеть. И тут резко у меня выпадает бокал шампанского вниз, прямо в воду, и в глазах окончательно темнеет. Последнее, что я вижу, как ось икс меняется на ось игрик, и я лечу куда-то, кажется, вслед за бокалом … Отдалённо слышу звук брызгов ледяной воды и всеобщие крики и панику. А далее я погружаюсь в тьму. Очнулась я в тёплой кровати и в знакомом месте — в своей комнате в Елисейском дворце. Горло болело ужасно, голова трещала по швам, казалось, будто внутри нее та самая обезьянка с тарелкой, которая не намеревалась остановить бесконечный стук. Я делаю поворот в правую сторону,насколько позволяет шея, которая жутко болит, и пытаюсь приподняться, как меня тут же останавливает тёплая и огромная рука Макрона. Он смотрит возмущённо и злобно. «Клянусь, это не я, это три бутылки виски и парочка бокалов колы с коньяком» — хотела бы тогда сказать я, если б не горло, ужасно болящее. — Ника, ты, да простят меня французские манеры, идиотка! Крыша поехала и взяла тебя с собой,— он говорил нервно, но было видно, что он не злиться, а просто до жути напуган. — Эмм, лапочка, прошу, сбавь тон.. слишком громко… — А вчера тебе громко не было! Какого черта ты столько выпиваешь? Чувство меры, дорогая моя, должно присутствовать в тебе! — Эмм, прошу.. перестань кричать и третировать меня хотя бы сейчас.. отложи все лекции на потом… кхакхакхэ, — кашель еле давал возможность говорить, я ужасно хрипела, — и вообще, как я здесь очутилась? — Ну ты ведь дала адрес, охрана все равно была рядом, дабы ничего не случилось, но как видишь случилось. — То есть.. все же они следили за мной? — Ну конечно. Думаешь, я всерьёз оставил тебя бы тебя там тет-а-тет с кучей алкоголя? Ника, твоей наивности нет предела. — Но ведь это… это возмутительно! Мы же договаривались, как ты…. Как ты мог! — огоньки в глазах моментально вспыхнули, я была зла, в частности на то, что мне, как оказалось, не доверяют так ещё и под шумок подсылают охрану «на всякий случай». — Как я мог! Как я мог не оставить тебя тонуть в ледяной воде в начале декабря и отморозить все конечности! — Эмм, послушай! — говорить было трудно, но постепенно у меня получалось хотя бы повышать тон, — забудь сейчас эту ситуацию! Я говорю не за это! Какого черта ты посылаешь за мной охрану, когда мы с тобой ясно обсудили и пришли к общему консенсусу — я еду одна и возвращаюсь тоже одна! Какого черта ты мне не доверяешь? И какого мать твою черта ты все ещё почитаешь меня за ребенка?!! — Потому что ты и есть ребенок! Да, ты рассуждаешь по-взрослому, умом твоим можно восхищаться, а мудрость возхвалять, но поступаешь ты в точности да наоборот! Я была в ужасе. То, что он такое скажет, я видела, наверное, только в самых страшных снах. Тут уж мне было плевать с высоты птичьего полёта на мое физическое состояние, так что я вскочила с кровати,. Встал и он. Я набросилась на него с криками: — А ты?! Ты разве не делаешь также? Разве не поступаешь так? Он лишь смотрел на меня своим привычным пронзительным взглядом, не говоря ничего — это жутко бесило, я хотела стереть его в порошок такой очевидной, но завуалированной правдой, которую он прекрасно понимал. — Что ты молчишь?! Ты! Да! Ты знаешь, ты прекрасно понимаешь о чём я! Ты… — Сядь. — он сказал ровным голосом, тембр его ни насколечко не изменился, что меня раздражило ещё больше. — Нет! Не уходи от темы! — Сядь. — он сказал это более строже. — Нет, нет, нет! — Я сказал, сядь. — А мне плевать, что ты там сказал! — Злости больше нет предела. После этой фразы я беру рядом стоящую подле меня вазу и кидаю ее об пол. Секунда, буквально, осколки разлетаются со скоростью звука удара об пол. Он стоит, секунда, две. Он берет меня и резко прижимает к стене. Зрачки расширяются от страха, речь пропадает, и воздух, словно не намерен принимать участие в этих разборках, покидает меня. Он смотрит, томно дышит, и по-тихоньку сверлит во мне дырку, сверлит медленно, болезненно, и хочется кричать, но вместо крика — слеза… слеза, стекающая так же медленно, как он сверлит во мне дыру. Он с аккуратностью дотрагивается до моих щёк и вытирает слезу. — Тебе просто нужен отдых. Ложись, я позову врача, —он разворачивается и просто уходит. Слёзы начинают поглощать моё лицо. И я кричу ему вслед: — Нет! Стой! Ты считаешь меня ребенком, а я говорю с тобой по-взрослому! Я выдвигаю тебе факт! Пускай не сухой и прямой , но очевидный! Хочешь по-взрослому? Так говори! Скажи хоть что-нибудь, ты не можешь просто так уйти !! Я побежала за ним, схватила его за руку, развернув к себе, и начала бить его по груди, при этом рыдая от осознания всего происходящего. Тут же вбежали врач, еще мгновение — и я почувствовала иглу в своём плече, а потом темнота, и опять я теряю сознание. Очнулась я в той же кровати, и хотя физическое состояние было куда лучше, чем прежнее, но морально я была подавлена. Не знаю, что за дрянь этот дед-лекарь-инсайд мне вколол, но проспала я два дня. На полу лежала сумка, которую я брала на ту злополучную вечеринку. Открыв ее, я достала от туда пачку сигарет и зажигалку, а затем вышла на балкон. Зажжа одну из них, я сделала затяжку. — Ника,— послышалось сзади. Я не захотела оборачиваться, так что продолжала смотреть вдаль, делая ещё одну затяжку. — Ника, прошу,— он подошёл ближе. Тут я решила развернуться и, облокатясь на бортик балкона, устремила свій взгляд прямо ему в глаза. — Скажи Эмм, — начала я, — почему ты меня любишь? Любишь ли? — Конечно люблю, Ника, я люблю тебя больше всех на свете.. Что можно любить ещё сильнее, нежели тебя? — Тогда почему мне колят снотворное прямо при тебе? — Ника, послушай... — Скажи Эмм, — перебила я, — как мне быть уверенной в том, что ты не сделаешь из меня Бриджит номер два, только с разницей в возрасте в твою пользу? Почему, так…? Почему нет доверия? Почему ты считаешь меня ребенком? Я способна ненавидеть тебя за это, но не могу.. Потому что люблю тебя, также , как ты меня, но вот только я доверяю тебе, несмотря на то, что есть кое-что в тебе, что мне не нравится — ты знаешь о чем я. Я говорю тебе о том, что мне нравится прямо, но при этом не считаю тебе каким-то другим — тем, кем ты не являешься. Почему я не должна бояться, что в твоих руках стану куклой, которую ты сможешь переодевать, когда тебе вздумается? Я молодая, но не тупая, Эмм. Не делай из меня вещь, за которой нужно следить и беречь, как зеницу ока. Я прежде всего за свободу и за доверие. — Ника, прости. Прости, я был не прав. Поверь я бы не делал этого, если бы не любил, но и это меня не оправдывает. Я не буду, впредь. Я люблю тебя и больше всего боюсь потерять, но твоя правда, лишь создавая вокруг тебя купол, я впервую очередь отгораживаю тебя от себя. Сигарета была потушена. Я подошла к нему и поцеловала его. Вот так дела и решаются. Решаются ведь?