Часть 1

Наверное, чувствовать страх, вполне естественно. Кажется, будь он подготовлен лучше, будь у него больше сил, отточенее техника, да и, будь он до этого хоть раз на стажировке, боялся бы меньше. Потому что, все вокруг собраны и полны духа, а его ладони уже вспотели, изо всех сил сжимая бинты. — Всё нормально, — Айзава смотрит равнодушно и лениво, видимо, желая побыстрее закончить, — Помни, что ты школьник с опытом, а он - самоучка. Айзава не умеет подбирать слова. Говорит сухо и шершаво, внушая не уверенность, а раздражение от происходящего. По крайней мере, сейчас, когда он знает: его ровесники, идущие рядом без толики страха, ушли далеко, и без них он — ничто. Путь по туннелю, бесконечной лентой тянется вдаль. Ноги пробивает мелкая дрожь; под ложечкой — железо, что тянет вниз, и норовит остановить в любой момент. Он не предсказатель, но тревога, ноющая, вопящая и совершенно мерзкая, кричит в нём с самого того момента, как они вступили в эту холодную тьму. Тодороки не любит свой огонь, но сейчас, он как никогда полезен. Шинсо подсознательно тянется к нему: знает, что сам он слабее. Ненавидит себя за эту слабость, но только пламя в чужой ладони, толкает ноги вперёд. — Скажи, Тодороки, — может, узнай он, и ему станет легче, — Вы видели раньше, этого Деку? Шото медлит с ответом. На лице, как всегда, ничего не прочитать. — Я лишь знаю, что его видели с Лигой злодеев, и он нашего возраста. Тем не менее, — задумывается он, — Не думаю, что его стоит недооценивать. Дальше Шинсо не помнит. Помнит, как медленно, подобно догарающей спичке, потухает огонь Тодороки. Как исчезает его бесстрастное лицо, погружая всё в мрак. Помнит крики, голоса и обморок — бесконечный и затягивающий, всасывающий во тьму. *** Очнулся он, в чьей-то комнате — самой обычной, со стулом и рабочим столом. Привязанный к другому стулу. Крепко. Во рту — кляп. Спиной, за этим самым столом, сидел человек — мальчик, и что-то поспешно записывал в тетрадь. Задумчиво водя ручкой по листу бумаги, он неожиданно уставился в точку перед собой. Взлохмаченный затылок и тонкие руки. Выглядит не очень опасно, но Шинсо связан, а этот парень здесь явно не жертва, хотя и выглядит, как самый обычный, из тех, кого более сильные избивают за углом. Но инстинкты всё равно находятся на пределе. — Ты очнулся? Он улыбнулся, зажав карандаш между зубами. Безобидный жест, но в груди забилось сильнее. Не вытащив карандаша, он встал и направился к нему, положив тетрадь в задний карман чёрных, зауженных джинс. Одетый полностью в чёрное и, забавно, но первое, что пришло Шинсо в голову — ему не идёт. Не этим свежим, весенним глазам, россыпи одуванчиков на щеках, и немного вздёрнутому носику. Страх отошёл на задний план, уступив место, неясному шоку. Разве может этот человек, этот мальчик его возраста, быть злодеем? От размышлений его оторвала тяжесть. Парень сел ему на колени, внимательно вглядываясь в его лицо. В нём не было ничего, что хоть как-то выдало бы в нём злодея. Он является частью Лиги, но в то же время, кардинально от неё отличается: нет какого-то безумства в этих спокойных, тёплых глазах: даже намёка на какой-то дурной мотив. Напротив, эти глаза смотрят ласково и бесконечно тепло. — Прости меня за кляп, — он мягко улыбнулся, вытащив грубую бумагу изо рта: только сейчас Шинсо понял, насколько далеко в глотке она была, — Обычно, я не использую подобную гадость, — он зажмурился и по-детски пожал плечами, — Немного испугался твоей причуды. Большим пальцем проводит линию от лба и вниз. Касание лёгкое, даже немного нежное. — А ты красивый, — облизывает пересохшие губы, большим пальцем проникает в рот, — Мужественный. Из голоса уходит отстраненность, и появляется нечто неогранённое: любопытство и страсть, которую он старается не выдавать. — Ты мне нравишься, Хитоши-кун. — сдаётся он, сильнее вжимаясь в чужое тело: в глазах всё ещё весна, тепло, и мозг отказывается принимать от тела сигнал о надвигающейся опасности. Он целует. Столь же мягко, проводит языком по небу и сплетается с чужим, сопротивлящимся. Это сбивает с толку и мурашками проходит по коже: хочется скинуть его с себя и убежать. — У тебя ведь никого не было, верно? — отрывается он и внимательно наблюдает за его глазами: Шинсо хочется скрыть страх и растерянность, но не получается. До Хитоши вдруг доходит, что сейчас он может использовать свою причуду. — Нет. А у тебя? Он улыбается и целует снова, сильнее проникая языком. Шинсо же, ненавидит. Ведь, это не худшее, что могло произойти. Это мерзко и странно, но внутри всё скручивается от того, насколько это приятно: именно инстинктивно, животно, и хочется поддаться сильнее, отдать последний разум. Его губы исчезают неожиданно. Шинсо тянется им вслед, мысленно получая от себя оплевуху: резко раскрывает глаза и смотрит перед собой. Парень смотрит, уже без улыбки. С сожалением. — Знаешь, о чём я думаю, Хитоши-кун? — он погладил его по волосам, нагнувшись к уху, — Что хочу большего, но не могу. Прости. Он резко оттягивает его голову, другой рукой доставая из кармана тюбик. Шинсо дёргается, но его рука сильнее. — Я… Вправду не хочу, — выдавливает из тюбика прозрачную жидкость и проводит ею по нижней губе Шинсо. — Че… Губы сводятся и не двигаются. Клей. — Ты, наверное, хотел спросить, чего я хочу? Он встаёт и отходит к своему столу, пальцами дразня ручку встроенного шкафчика. — Я хочу твою причуду, Хитоши. И, к сожалению, хочу её чуть больше, чем тебя. Он открывает шкафчик и достаёт швейцарский нож — Шинсо дёргается сильнее, когда он оборачивается и снова тепло улыбается. — Я беспричудный, Шинсо, и таким как я очень тяжёло. Но… В то же время, — он обходит стул и становится сзади, запустив тёплые пальцы левой руки в волосы: тонкая полоска металла, которой является нож, холодно обжигает кожу, — Я рад, что ушёл на тысячу шагов дальше. Нож врезается в затылок и тянется вниз: Шинсо чувствует, как кровь стекает к шее. Он кричит из-за склееных губ, в слабой надежде, что сейчас придёт хоть кто-то и произойдёт хоть что-то, чтобы спасти. — Ты знаешь, что такое мозг, Шинсо? — нож сложными движениями скользит дальше, вглубь, и лёгкие забирают последний воздух, который только могут, — Мой отец считал, что причуда находится именно здесь. Сердце судорожно бьётся. Шинсо больше не издаёт ни звука: прикрывает глаза и прислушивается к его голосу, пытаясь не думать о тихих шагах смерти, что давно пересекли комнату. — Все над ним смеялись, считая, что причуда — это днк, впечатанная во все клетки нашего тела, но… И снова боль, куда большая. Куда более холодная, тонкая, сводящая всё тело. Каким образом он всё ещё жив? — Он был прав. Во всём. И Лига злодеев, чьи причуды сейчас приживаются к моему телу, подтвердят это. Шинсо давно закрыл глаза, слыша его голос, далёким эхо. Его веки нарочно подняли. Чтобы последним, что он увидел, было его собственное лицо: с чужой улыбкой и душой. — Я… Не хочу убивать, правда, но я слишком долго… Был беспомощным, беспричудным, а сейчас, я словно встаю на ноги… Ох, пожалуйста, не умирай так скоро. Я не хочу остаться здесь, снова один. Он похлопал его по щеке. Реакции не последовало. — Прости, Хитоши-кун… Но твоя причуда слишком хороша, чтобы пройти мимо… Ох, а вот и она. Он приподает языком к окроваленному затылку, а затем медленно, прочувствовав вкус крови, вытирает губы. — Так, — он открывает тетрадь, пачкая красными пятнами, — Хитоши Шинсо, причуда — контроль разума. В нижнем правом углу уже стоит галочка. Кивнув самому себе, он покидает комнату.