10.

На несколько мгновений он обмяк на кровати, прижав Интегру к себе. Он чувствовал биение её сердца, шелковистую ткань халата, её волосы, рассыпавшиеся по ним обоим, её учащенное дыхание — и чуял, что она была возбуждена. Так много всего хотелось сказать, но он лишь поцеловал её. Её интерес хотя бы сгладил некоторые острые углы. Мысль о том, чтобы доставить ей удовольствие, была куда томительнее, чем унижение от того, как откровенно он обнажил свою собственную отчаянную потребность в ней. Он знал, сколько в ней боролось противоречий, знал, что она, вполне вероятно, считала его неоправданным бременем, язвой на её жизни. Всё, что у него было, это мягкие вздохи, срывавшиеся с её губ, когда он спускался поцелуями к её шее; то, как она ухватилась за него, когда его язык скользнул по бьющейся жилке, от которой он прежде не мог оторвать глаз. По крайней мере, она вообще хочет его. Даже если этого никогда не будет достаточно, чтобы насытить его. Даже если он вовсе не заслуживает ни капли её внимания. Он нерешительно скользнул рукой между ними развязать пояс её халата и отстранился, чтобы оценить выражение её лица — всё такой же, тот же самый бездонный, непостижимый взгляд. Но она не отстранялась, не пыталась его остановить. Лишь смотрела в ожидании, почти с вызовом. С чем-то близким к благоговению он отвёл ткань, открывая её тело. Как он и подозревал, под халатом на ней не было абсолютно ничего. Он вдруг осознал, что никогда прежде не видел её до такой степени раздетой. Блуждая по ней, вбирая, его взгляд задержался на её груди, талии, бёдрах, её лоне. Губы её ещё были припухшими от поцелуев, а на щеках играл румянец. Этот её образ, такой небрежный, смятенный, разнузданный, одурманивал. Интегра тихо усмехнулась себе под нос и отвела взгляд — жест, нехарактерно застенчивый для неё. Он коснулся её щеки и обратил её лицо снова к себе. Что-то странное промелькнуло в её взгляде, что-то, что он не мог определить — с долей тоски Алукард осознал, что ему всё хуже удаётся читать её. — Что-то не так? Она вздохнула. — Нет, всё в порядке. — Если ты не хочешь… — Брось. Я сама это начала. — Тогда в чём дело? Он почувствовал, как она напряглась, совсем чуть-чуть, но не выдав никакой другой реакции. — С тобой всё иначе, — сказала она наконец. Он замер, пока внутри растекалась кипящая, раскалённая добела ревность, — но ничего не сказал. Она их сравнивала. — Даже когда ты нежен… — Ты ожидала чего-то другого? Как далеко она зашла с этим мальчишкой и что ещё могла с ним делать? Алукард хотел покрыть каждый дюйм её тела, к которому прикасался он. — Не знаю. В памяти ожили непрошеные воспоминания о том, как много, много месяцев назад она сказала, что всего лишь поцеловала его. Вряд ли порядок вещей оставался таким до сих пор. Несколько лет назад они были в саду, под ярким солнцем, что жгло ему глаза. Ветерок нежно перебирал её волосы, и Алукард наблюдал за их золотым танцем. И в мгновение тишины Интегра заявила, что никогда не выйдет замуж, никогда не возьмёт себе любовника. — Зачем мне вообще кто-то нужен? — сказала она, обернувшись к нему с почти заговорщической улыбкой. И в этой улыбке, ему показалось, он прочёл невысказанное: «Потому что у меня есть ты». — И вы не отступитесь, увидев однажды красивое личико и соблазнительную улыбку? Она вздернула подбородок. — Ни за что. Всё и так прекрасно. Я не хочу ничего менять. — Что ж, если того желает моя Госпожа, значит, так и будет. Она прикусила губу, а глаза лучились весельем. Он не придал тогда особого значения этому разговору — опрометчиво заявлять подобное, — но, что уж говорить, может быть, и придал. Впрочем, всё это теперь ничего не значило. Теперь они были здесь, каким бы холодным расчётом она ни руководствовалась. Интегра движением плеча откинула волосы за спину. — Так и будешь смотреть? Он ухмыльнулся — к нему вернулась часть его прежней бравады, пусть даже и хрупкой. Играть эту роль легко, она хорошо ему знакома. Опору же из-под ног выбивала, заставляя оступаться раз за разом и загнанно грязнуть в отчаянии, его собственная уязвимость. — Что, если да? — Тогда я скажу тебе перестать зря тратить моё время. — Ну, если леди настаивает. Он опрокинул её на спину, взобравшись сверху, чем снискал её удивлённый смех. Всё замерло в мгновении. Она робко обвила руками его за плечи. Заключенная словно в оковы его телом. Какая-то странная, неожиданная интимность была в том, чтобы лежать вот так вместе, когда между ними нет ничего. Сюрреалистичное ощущение того, что это на самом деле Интегра, здесь и сейчас, смотрит на него своими сверкающими, непроницаемыми глазами. Что видит она, когда вот так всматривается в него, о чём думает? Было бы так просто зарыться в её мысли, но он не должен этого делать. И не станет, просто потому что страшился того, что может там найти. Не в силах выносить этот холодный взгляд, он снова поцеловал её, глубже, умоляюще. Она застонала, приоткрывая губы навстречу его языку. Он целовал её, крадя дыхание, целовал до тех пор, пока ей не пришлось оторваться, чтобы глотнуть воздуха, грудь лихорадочно вздымалась и опускалась. Рука его скользнула вниз, меж её бёдер. Она ахнула, но только шире развела их для лучшего доступа. Проведя по губам один раз, другой, он принялся дразнить её клитор. — Алукард, — медленно начала она. Он ждал, но она больше ничего не сказала. — Да? — Он тронул губами уголок её рта, изгиб скулы, линию челюсти. — Что такое, Госпожа? — шепнул на ухо и подцепил мочку зубами. До слуха донёсся её судорожный вздох. И ему показалось, что часть льда наконец всё же начала таять. Её сердце бешено билось, он чувствовал это. — Как думаешь, ты понимаешь любовь? Он поднял на неё взгляд. — Что? — Ты можешь любить? — повторила она, столь тщательно контролируя голос, хотя он чувствовал каждое движение, каждое вздрагивание её тела. Конечно, едва не сказал он, не задумываясь. Но что-то его остановило. Коснувшись другой рукой её ключицы, он проследил ладонью путь к её сердцу. Обхватил грудь, проведя пальцами по соску. И, когда она вскрикнула, ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что его хватка, должно быть, причиняет боль, и ослабить её. — Думаю, да, — с трудом выговорил он наконец. Он многое чувствовал, но потерял всему этому названия, всему томящемуся и извивающемуся. — Не знаю. Она прикусила губу, подавив жалобный стон, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, даже несмотря на его всё продолжающиеся ласки. — Как считаешь, ты любишь меня? — Нет, — ответил он, возможно, слишком быстро. Он уже думал об этом раньше. Что-то промелькнуло в её глазах, и Алукард не знал, было ли это облегчение, или разочарование — или что-то совсем иное. — Тогда что ты чувствуешь? — спросила она с неподдельным любопытством. Он погрузил в неё палец, затем другой. Взглядом прикованный к каждой её эмоции. Каждому вздоху и трепету. Голод, подумал он. Нужду. Он пробовал на вкус слово «одержимость», решая, стоит ли облекать его в жизнь. Но она не стала дожидаться ответа. — Я тебе неприятна? — спросила она между прерывистыми вдохами. — Конечно нет. — Ты злишься на меня? — Она выгнулась, впившись ногтями в его кожу там, где сжимала его плечи. — Нет. — Но ты ревнуешь. Он не мог заставить себя ответить, слова вставали поперёк горла. — Да ведь. — К чему эти вопросы, госпожа? Он хотел поцеловать её, но Интегра увильнула, вонзив ногти так глубоко, что пустила кровь. Она забыла о том, чтобы вести себя как можно тише, и теперь, не сдерживаясь, свободно стонала в такт его толчкам. Его заворожило открывавшееся зрелище. Волосы, беспорядочно разметавшиеся по подушкам; то, как она дрожала вокруг его пальцев, когда он подводил её всё выше и выше, пока она наконец не достигла пика. Он тянул этот момент как можно дольше, наблюдая, как она содрогается, задыхается, стонет. Пока в конце концов удовольствие не утихло, а дыхание не выровнялось. Она была прекрасна в своём изнеможении. И сердце у него кольнуло болью. — В следующий раз я сама позову тебя, — прочистив горло, всё ещё немного неровным голосом заговорила она. — Как я понимаю, с этого момента ты будешь вести себя только самым лучшим образом? Если мы идём на этот компромисс, то я рассчитываю, что ты будешь соблюдать свою часть сделки. А, снова об этом. Алукард поморщился от того, как по-деловому это всё звучало. — Конечно, — тихо отозвался он, просто потому что она ждала ответа. — Мне ещё нужно изображать из себя учителя для тупоголовых новобранцев? Она подавила улыбку. — Я подумаю об этом. Тебе придётся доказать, что ты способен вернуться на выезды. И то, чем ты занимаешься сейчас, на самом деле очень даже полезно. — Они такие неопытные, — сказал он, слыша каприз в собственном голосе. — В этом ведь и смысл. Зачем тренировать ветеранов? — Ты не обязана этого делать, — вдруг сказал он. — Если это какой-то способ держать меня в узде, в этом нет необходимости. — Да неужели? — усмехнулась она. — И ты говоришь это только после того, как урвал свой кусок. — Интегра… — Если ты в тысячный раз собираешься извиняться, я не хочу этого слышать. После этого они оба молчали. И, наверное, он и был так низок, как она считала, потому что всё ещё был запутан в ней. Всё ещё сжимал её грудь, лениво обводя большим пальцем смуглый сосок, и всё ещё твёрдо прижимался к её бедру. Но она не отослала его. А он не стал предлагать уйти. В конце концов Интегра уснула. Прежде всего потому, что сейчас была середина ночи, он не давал ей спать, а она была измотана. Она и перед их встречей уже была измотана. Алукард знал это и чувствовал на себе вину. Но он сомневался, что такая ночь ещё когда-нибудь повторится. Так что он обнимал её, пока она спала, зарывшись лицом в её волосы.