Дин

Светло-коричневый паркет для голых стоп отдавал холодом, когда я поднимался по винтовой лестнице. Было ощущение, что ступенькам нет конца, и единственным моим развлечением было наблюдать за блистающими белизной пятками, выглядывающими из-под чёрного джильбаба — свободной длинной одежды — женщины, идущей предо мной. Сейчас, будучи в минарете и поднимаясь к его ажурным балконам, я совершенно не верил, что встречусь с человеком, потерянным для меня на столь многие годы… إن الله مع الذين يتقون الله ويعملون الخير. — Воистину, Аллах — с теми, кто богобоязнен и кто творит добро. Сура 16, аят 128. Наза́ри стоял, овеваемый тихим тёплым прибрежным ветром Каспия. В руке юноша перебирал цепочку от старинных часов, полученных им некоторое время тому назад. Миг! и часы взлетели высоко в небо, стремясь к звёздам, замерли там — у небосвода, и вскоре снова оказались в крепких руках. Наза́ри Тава́ди убрал часы в карман льняного кардигана, кинул ткань на песок и в оставшейся одежде вбежал в ещё не успевшую остыть от дневного тепла воду большого южного озера. «Я плаваю в звёздах, кто бы что мне ни говорил», — думалось Назари при взгляде на мерцающую гладь. Он ещё не знал, что нырять в черноту будет долго и усердно, будучи взбудораженным мыслями о рождающейся надежде… Кто был тот человек, о ком пойдёт рассказ? Юноша, любящий холодный айран на завтрак. Человек, умеющий замечать красоту и тонкость мгновения: линии, изгибы, свет и тень. Тот, кто потерял любовь ближнего, homo solitudo, человек-одиночество. Выцветшие книги, дневники и личные заметки Назари были найдены автором, находившимся в гостях одного дагестанского дома. С разрешения хранителей писатель взялся за переводы текстов с аджама — адаптированной к местным кавказским языкам арабской письменности — и явил миру несколько работ. Обозревая жизнь Назари, автор не добавлял от себя новых сцен, не трогал исконного содержания, лишь дополнял рассказ описательными образами, хрупкими деталями, словно наполняя готовый набросок картины цветами-красками. Одному такому тексту и было предоставлено имя — Дин, чем с аварского — своего рода «лингва франка» языков Дагестана, лезгинского и многих других наречий Кавказа является слово religiō. Назари Тавади прибыл в душный песчаный город Дербент несколько дней тому назад. Родной город для человека, предки которого перебрались из Грузии. Вечное солнце подарило юноше смугловатый оттенок кожи и тёмные волосы до плеч, передние пряди которых он повязывал на затылке. «– Эй, Назари, — пронёсся оклик девочки, бежавшей вдоль сооружения из ракушечника — крепости Нарын-Кала, стены которой напоминали детям куски крупно порезанной халвы, тающей во рту. – Что? – Твои ресницы длиннее моих, а волосы мягче. Почему?.. Услышав звонкие нотки в голосе сестры, мальчик обернулся, приостановившись от бега при игре в догонялки. Назари растерялся. «Что это, ревность к красоте?» Он любил Асият, и оттого, услышав о её переживаниях, почувствовал, что необходимо поддержать сестру: – Асият… это не так, — мальчик осёкся, — а даже если и так… то не думай об этом. Ты ведь очень красивая! Да и... ты же знаешь, что есть вещи куда важнее ресниц и волос. Человека должны ценить же не за внешность... а за то, что внутри. Аллаху угодно, чтобы мы были красивы душой, а не телом. К этому моменту девочка перешла на шаг, уже оказавшись у брата. Его слова удивили и неожиданно ввели в ступор Асият. Однако она спешно смахнула с себя их оковы: – Ты прав. Но я пошутила. Нужно было что-то сказать, чтобы ты остановился. А теперь — ты вода. С этими словами юная Тавади, коснувшись плеча брата, побежала вперёд изо всех сил. Назари не двинулся. Он стоял, нахмурившись, и размышлял над тем, что только что сказал... Сестра лишь посмеялась над ним, а вдобавок он упомянул имя того, в кого не верил и в кого не верили даже его родители…» Говоря о родителях и предках Назари, обращаясь к последним десятилетиям рода Тавади, можно отметить следующее: Ещё до вхождения Картли-Кахетинского царства, Имеретии, Сванетии и других регионов ныне образующих Грузию в состав Российской империи, во времена военных, религиозных и других влияний Персии и Османской империи на страну «волков» молодые православные супруги Тавади перебрались из Тифлиса по другую сторону Кавказского хребта, а именно — в Дагестан, в Дербентское ханство. Дербент славился своей религиозной толерантностью как город, укрывающий одномоментно в своих крепостных стенах мусульман, иудеев и христиан. Именно там паре удалось обосноваться на долгое мирное время, и именно там родился мальчик именем Павле. Ловкий, рассудительный, добрый, верный данному слову, он почитал предков, их решения и их религию. Взгляды отца, вполне солидарного происходящему присоединению Дербента к России, мальчик перенял, наблюдая за соответствующими событиями в десятилетнем возрасте. В тот же момент он начал изучать и учить русский, умея изъясняться до того на грузинском и лезгинском языках, то есть языках родном и необходимом. Когда Павле было уже больше двадцати лет, однажды возвращаясь домой, он увидел отца, беседующего с незнакомцем. Выяснилось, что разговор был с грузинским купцом, плодотворно сотрудничавшим с Российской империей. В ту поездку он взял с собой дочь Рене, дабы показать ей Петербург, Москву, ряд других российских городов, а на обратном пути, передвигаясь вдоль каспийского побережья, и Дербент. Так произошло знакомство с будущей женой Павле, девушкой, ставшей частью семьи Тавади. Все её родственники продолжали жить в Грузии, в связи с чем из года в год тоска Рене по родным краям усиливалась, и всё сильнее и крепче становилось желание увидеться с родственниками и Родиной вновь. Несколько лет спустя старший Тавади заболел чахоткой. Ни один лекарь не смог обнадёжить семью излечением. Отец Павле умер. Отсутствие старика в семейном быту было заметно, и эта заметность лишь усугубляла общее подавленное состояние. Печаль смогло прогнать солнце, озарившее семью близостью рождения первого ребёнка — дочери Асият. Позже, спустя три года, родился и Назари. Тихо и мирно росли в доме дети Тавади, окруженные заботой и семейным теплом… Глава 1. Religare (лат.) — связывать – Салам алейкум! — прозвучал мужской голос с хрипотцой, обращаясь к Назари. — Брат, иди к нам! Тавади улыбнулся: за низким столиком сидели юноши, мужчины, старики, раскладывающие домино. Веранда, где расположились игроки, была обвита виноградной лозой и застелена пёстрыми коврами и мягкими подушками. – Алейкум ас-салям! Рад бы, да сейчас не могу, — ответил Назари и добавил, дабы никого не обидеть, вежливое: — На обратном пути присоединюсь! Юноша спешил. Ему необходимо было успеть добраться до Верхнего базара, а именно до одной определённой лавки, пока её торговец не ушёл. Солнце уже было за полуденное, такое, когда лавочники начинают убирать товары со столов, раскладывать всё по местам, протирать полки после дневной торговли. Проходя по мощёным улочкам магалов, Назари замечал, что ничего в старом городе не изменилось. Даже на рынке, казалось бы, там, где всё бурлит и изо дня в день меняется, он различал всё те же лица, выглядывающие из-за прилавков, всё те же шерстяные ковры и медные кувшины, продающиеся у входа на базар. Даже в старых собаках он видел знакомых резвящихся молодых. Это чувство «знакомого» согревало Назари, как сделал бы это медленный и тихий огонь в печи. Что знакомо — как родное, а что родное — то дом. «Где же твой дом, Назари?» — шептал себе под нос юноша, не находя ответа. Ядрёный запах специй доносился из открытых мешочков. На рынке было ароматно, цветасто, шумно. Каждый предлагал, что мог: орехи, баночки с урбечом, свежий хлеб, фрукты. Слюни так и текли при взгляде на сокровища базара. Иногда у покупателей сводило челюсти или ломило зубы, если удавалось попробовать что-то на вкус. Словом, проходить мимо пестрящих прилавков было испытанием. Длинными рядами на крышах лежали золотистые половинки абрикосов, впитывая оранжевое солнце. Достав с одной из таких крыш получившуюся курагу и смакуя её с чаем из армуды, пожилой мужчина в чалме наблюдал за проходящими людьми. Назари, поймав на себе его внимательный взгляд, словно выпущенную стрелу, сразу догадался, что это тот, кого он искал. — Тебе, сын мой, верно, что-то конкретное нужно? — осведомился лавочник после минувшего приветствия. Его единственная книжная лавка на рынке была скопищем редкостных изданий, собранных письменных произведений, бумажных материалов, оказавшихся однажды в Дербенте и схваченных и удержанных цепкими руками. — Да, — отозвался Тавади. — Нужна карта города. У вас же найдётся? — Найдётся, — одобрительно заверил мужчина, — сейчас поищу. — И, уходя вглубь прилавка, поинтересовался: — А зачем нужна? — Я только приехал в город. Не был здесь десять лет. Вот ищу друга и его семью. Магомедовы. Может, слышали? Правда, — усмехнулся Тавади, — Магомедовых здесь много. Лавочник улыбнулся, накручивая конец бороды на палец. — Знаю, что они переехали, а вот куда — нет. Улицу-то я позабыл! Вот как посмотрю на карту, уверен — сразу вспомню. По звучанию. Торговец, вынося охрового цвета карту, сложенную в несколько раз, озадачился: сам бы он не так стал искать людей при надобности, и потому задал вопрос, где же до того Магомедовы жили. — Да это же шиитский квартал, — с удивлением отметил мужчина, услышав ответ. — Да, они шииты, — подтвердил Назари. — Тогда завтра ты их увидишь, — сказал лавочник. Разглядев на лице юноши непонимание, добавил: — День Ашура. В секунду оживившаяся надежда радостью уколола Назари. Неужели сейчас месяц Мухаррам! Это значит, что он точно найдёт друга на завтрашнем поминовении. Неужели спустя столько лет он увидит Анзора — того, кто разделял с ним и горечи, и радости всю былую жизнь в Дербенте? Назари всегда с особой внимательностью и заинтересованностью слушал друга, рассуждающего о своей религии. Юноша искренне восторгался непреодолимой и непрекословной верой Анзора. Той верой, которую сам он никогда не приобретёт. - Сын мой, откуда ты приехал? Видно, издалека, где ислам ещё не властвует… раз не держишь в голове дат. Ловко сформулированный вопрос, за которым стояло желание узнать, что же исповедует гость, не ускользнул от Тавади. - Я из Грузии. Оттуда мои корни. Ездил, чтобы найти родственников. Но многие уже стары или мертвы. Только двоюродных братьев с семьями встретил. Вот и жил то с одним, то с другим. - И как вздумал ты ехать к нам? Верно, знаешь, что у нас тут неспокойно… - Знаю, — подтвердил Тавади, — уже столько раз лошадь останавливали по пути. Табасаран и Кайтаг бунтуют: русские войска на любой дороге к Дербенту встретишь. - Ишь, сволочь. Пути перекрывают, налоги поднимают, наших горцев с Шамилем душат. Но ничего, им ещё мало не покажется. Когда-то война кончится, с победой на нашей стороне. Юноша согласно кивнул. - А ты, — продолжил торговец, — ещё куда ехать планируешь? - Не знаю, — честно ответил Назари. — Меня ничто не держит, чтобы не ехать дальше, но и никто нигде не ждёт, чтобы ехать. - Ясно, ясно, — задумчиво покачал головой старик. — Правда, если у тебя нет дома, это ещё не значит, что ты ничем не владеешь, — наоборот, в таком случае ничто не владеет тобой… Но всё-таки ищи дом, сын мой. Найди семью, найди того, кто будет твоим домом. Подул ветер и приподнял льняные полы широкой и длинной рубахи, покрывающей тело Тавади. Юноша уже оглядел карту, но так и не повстречал глазами знакомое название. Ничего из того, что хоть как-то бы подходило его мысленному образу слова. Возвратив карту и поблагодарив коллекционера пергаментов, Назари отправился к выходу с базара. Спускаясь по мощёным улочкам, ведущим от магалов к набережной Каспия, Тавади почувствовал приближение дождя. Небо покрылось тёмно-серыми тучами. Начал дуть холодный ветер, а вместе с ним и неотвратимо принесло воспоминания. «Повозка…» «Повозка скрипуче шаталась, преодолевая шуршащую осыпь своими колёсами. Ритмично и звонко раздавался цокот копыт бурых лошадей. Были сумерки, такие, когда янтарное солнце уже зашло за горизонт, и всё видимое начинает прятаться в густоту тени. Темноту и тень также создавали надвигающиеся грозовые тучи, в связи с чем в воздухе царила атмосфера тревожности: «как бы побыстрее добраться до укрытия». Родители и дети Тавади уже изрядно устали от суточной дороги, останавливаясь и вставая со своих мест в телеге всего несколько раз за день. Уже не веря, что к ночи семья доберётся до места стоянки, удручённым голосом Асият поинтересовалась: «Скоро ли будем? Едем уже вечность!..» – Скоро, скоро, — спокойно, будто убаюкивая, отвечал отец, указывая пальцем в даль, на горный аул, едва различимый. — Видишь вон там постройки? Нам туда. Осталось немного. – Эх… – Ничего, дети, ничего, — заметила Рене. — Скоро привыкнете. Это была первая семейная поездка Тавади, и совершалась она, главным образом, чтобы увидеться с родственниками, проживавшими издавна на территории Картли-Кахетинского царства, ныне части Российской Империи. Для Асият и Назари всё было внове: и рутина пути, и горные дороги, и представления о ранее невиданных краях, и мысли о радостных улыбках далёких дедушек и бабушек. Медитативное состояние Назари, размышлявшего о поездке, прервалось тихим отдалённым шорохом. Когда звук повторился, мальчик выпрямился, сосредотачиваясь, пытаясь понять, что же услышал. Звук был похож на течение воды и приближение потока, он становился всё более выразительным, всё более объёмным, усиливаясь с каждой секундой. «Что это?..» Справа от Назари с отвесного склона на дорогу посыпался щебень. «Это не вода». Мальчик поднял голову, напряжённо вглядываясь в сумрак. На дорогу со свистом летел булыжник, сопровождаемый несколькими камнями поменьше. «Камни!» — пронзительно закричал ребёнок. Асият с визгом дёрнулась. Услышав крик, Павле резко натянул вожжи. Массивный валун упал прямо перед лошадьми. Раздалось ржание. Не растерявшись, отец потянул за узды, направляя лошадей в обход. Темнота коварно лишила Павле понимания пространства: взятый им угол обхода был круче нужного. Лошадь, ближайшая к краю, оступилась — сначала одно, потом другое — и вот передние её копыта полетели во мрак. Прозвучало надрывное ржание. Падающее тело потянуло за собой повозку и другого коня. Раздался истошный крик Рене. Колёса наехали на что-то холмистое, будто груду камней, сложенных в ряд, да так, что телега перед тем, как лишиться земной опоры, подпрыгнула. Пропасть встречала гостей… Назари очнулся от острой боли, раздававшейся по всей спине. Позвонок «звенел», будто переживая удар молнии, а голова нещадно раскалывалась, соприкоснувшись с твёрдой поверхностью. Раздался грохот грома. Такой оглушающий, какой бывает только на вольных просторах. Ярость природы побудила мальчика открыть глаза, но он ничего не видел. То ли в глазах его было потемнение, то ли было так темно, хоть выколи глаза. Назари пытался понять, где он, что с ним, что произошло. Все попытки вспомнить были напрасны, пока Тавади не услышал звук будто струящейся воды — падающие камни. Осознание неотвратимого ужаса сжало сердце. «Нееет!» Он резко сел. «Нет, нет, нет, нет, этого не может быть, нет, я не верю, они живы!» Из глаз мальчика непроизвольно потекли слёзы. Встав на ноги, но не зная в непроглядной тьме, куда идти, где обрыв, где повозка, где родители, где сестра, Назари делал шаги, то вперёд, то назад, практически оставаясь на месте. «Мама! Папа! Асияят! Мама! Папа! Сестрааа!» С каждым словом ему сводило горло. «Нет, нужно кричать громче, они просто не слышат». «Мама! Папа! Асияят! Где вы? Мама!» Мёртвая тишина неживых гор, разносившая его крик, разбивала надежды о дно пропасти. «Я не верю, нет, они живы, они…» Мальчик осёкся, при шаге задев что-то твёрдое. Валун. В душе вспыхнула ярость невиданной силы, вскипела злость, ненависть к камню. «Из... за... тебяяя!» От отчаяния, сотрясаясь всем телом, желая сделать булыжнику зло, мальчик пнул его ногой со всей силы и взвыл от своей же боли. Он упал на колени, не в силах стоять. Холодные капли коснулись волос. Начал накрапывать дождь. Рыдание Тавади было уже не остановить. Отчаяние захватило душу. Не имея надежды услышать ответ на свои крики, не зная, что ещё предпринять, мальчик стал молиться: «Боже, Боже, прошу, помоги, помоги мне, пусть они будут живы, пусть они будут живы, Боже, пожалуйста. Господь Бог! Аллах! Или Яхве! Да кто бы Ты ни был, помоги мне. Помоги. Помоги, я тебя прошу. Пусть они будут живы. Пусть они живут. Пусть… они…» В исступлении Назари повторял одно и то же, сомкнув руки на груди. Дождевые капли заливали лицо каждый раз, как он поднимал голову к небу. Гремел гром, и при каждом его рёве мальчик начинал произносить слова всё громче. «Но почему, почему, почему…» — Назари рыдал от бессилия. Он знал, он почему-то знал, что никакой Бог ему не поможет. Он почему-то знал, что и Бога никакого нет. «Почему Ты меня не слышишь? Почему Ты бросаешь меня? Почему Ты оставляешь меня и мою семью, молившуюся Тебе всю жизнь? Если Ты есть, о Боже, дай знак, дай надежду, дай им спасение. Дай спасение, и я поверю… я буду верить в тебя… никогда не отступлюсь… Только помоги, забери мою жизнь, мою душу, но спаси их, о, прошу, спаси, спаси, ничего больше не надо…» Назари охрип, ему было тяжело говорить. То ли слёзы, то ли яростные капли дождя облепили влагой лицо. Одни губы молвили: «Помоги, помоги, помоги…» Из последних сил в истерике мальчик выкрикнул: «Помоги же!» и повалился на землю. Он лежал на боку, сотрясаясь от слёз и холода. Ледяные капли хлестали тело ребёнка, не думая останавливаться. Он рыдал и рыдал, пока силы его не иссякли, пока тело его не выдохлось, пока трезвость разума не покинула его. Головная боль долго и ноюще ещё стреляла в виски. Назари заснул, спал он еле дыша и недвижимо, как если бы лежал мёртвым». Направляясь к игрокам в домино, юноша промок до нитки. Нещадный дождь не омывал его и не вылечивал от городской духоты. Наоборот, он царапал тело, открывая кровоточащие раны воспоминаний. Раны, которые, как казалось Назари, не способные затянуться никогда. Тавади жаждал лишь одного: чтобы хоть раз ему приснились люди, которых он любил и которых больше никогда не увидит. А они всё никак и не снились… Он шагал и смотрел за горизонт, туда, где тёмное бушующее небо сливалось со взъерошенной водой… «Делит тёмной полосой коса заводь и открытый путь, куда всегда стремится взгляд и вечно ищет суть…» Летнее время года способствовало быстрому заходу августовского солнца, потому уже во тьме проходила шиитская церемония поминовения трагически погибшего Имама Хусейна — внука пророка Мухаммеда. На улицах горели костры, чьи-то руки держали факелы. Багровые отсветы падали на лица людей, и возникало ощущение, что это не свет, а кровь покрывает человеческую кожу. Вереницы тёмных точек спешили со всех городских закоулков, дабы собраться в одну большую кляксу, разливающуюся и заполняющую старые магалы Дербента. Мужчины, женщины, дети были одеты в чёрные одеяния и потому сливались с чернотой южного вечера. От переулка к переулку попадались шатры с едой: лежали арбузы, дыни, крупы, угощения и чай, подающиеся безвозмездно. По числу шатров было двенадцать, согласно числу имамов. Назари шагал в ожидании, суета людей передалась и ему: вот-вот начнётся шествие. В один момент старики, мужчины, юнцы отделились от толпы и выстроились в колонны. Шагая сквозь мощёные улицы, они направлялись к Джума-мечети, старейшей мечети города. Над головами потока виднелись чёрные и красные стяги, необходимые в обряде «Алам Апаран»: их несли те, кто особенно жаждал исполнения желания или, напротив, кто с благодарностью Аллаху шёл с уже исполненным. Левой рукой каждый шествующий держался за впереди стоящего, а правой ритмично ударял себя ладонью в область сердца. Все выкрикивали в такт ударам в грудь громкие и чёткие скорбные строки: «Я Хусейн, я мазлом Хусейн». Назари, стоящий поодаль от потока шествующих, был погружён в громогласный ритмичный рёв. Рёв проникал в самую грудную клетку, раздаваясь вибрациями в теле. Находясь длительное время в рокоте, юноша начал ощущать его влияние: появились отрешённость, затуманенность мыслей, тяжесть сконцентрировать взгляд… Оцепенение Тавади смогли прервать барабаны. Глухие удары сопровождали группу лиц, в знак скорби проходящих обряд самобичевания. Дабы почувствовать и прочувствовать боль мученика, мужчины хлестали себя по телу занджиром — цепями с лезвиями на концах, собранных и удерживаемых деревянной ручкой. Изуродованное месиво на спинах людей кровилось от каждого хлестка. В шествии были и те, кто вскрывал себе кожу на голове или делал глубокий надрез на лбу лезвиями сабель или кинжалов. Тогда кровь сочилась из ран и заливала лица людей. А после, когда определённый участок был пройден истязаемыми, лишь большие алые пятна оставались выстилать улицы, напоминая о минувшем шествии. Спустя время в одном из силуэтов Назари опознал Анзора. Анзор Магомедов медленно шёл и рыдал. Склонившись телом вперёд, он ударял себя по груди и делал неровные шаги, не зная, куда ступает из-за застилающих глаза слёз. Анзор рыдал, как те, кто был с ним рядом, рыдал от боли, понесённой Хусейном, как если бы это была его боль. Как известно, слёзы не только опустошают душу и высвобождают горе, но и снимают человеческие грехи... Это было то состояние, которое не терпит прерывания. Назари смотрел на процессию и думал, с какой же самоотверженностью люди отдают себя Богу. Эта высшая степень экзальтации внушала юноше уважение к шествующим и страх перед возможностью существования Господа. Ведь если Он есть, то какою же силою должно быть наделён тогда Он, так влияющий на мир земной и получающий такое несметное воздаяние. Как научились люди не думать в первую очередь о себе, а думать о Боге, посвящать себя Богу, отдавая Ему свои душу и тело. Как умеют люди, не эти, так те, так безоговорочно верить и веровать, ни предполагать, ни знать по писаниям, не действовать обрядово и ритуально, стараясь воссоздать искусственно веру и внушить её себе, но сердцем чувствовать Его присутствие… что же это за люди?... да, впрочем, самые обыкновенные это люди. И никакого более секрета в том нет. Шествие подходило к концу. Все собирались в Джума-мечети, чтобы послушать траурную оду «Мерсия́». В то время на улицах было тревожно тихо. Уже за оградой старинной мечети, всё ещё пребывая в состоянии горечи и печали, Анзор услышал своё имя. Юноша повернулся в недоумении. Кто может его звать? Как выяснилось человек высокого роста, невиданный ранее, с чужими чертами лица, только вот… длинные волосы были прямо как у… Назари. «Назари?..» Тавади успел полюбоваться быстрой сменой выражений лица Анзора перед тем, как раздался полный удивления и искрящейся радости голос друга. «Назари! Ты?..» - Да, я, — с улыбкой, делая шаг навстречу, ответил юноша. Необъятное счастье, как цветок, расцвело в душе Анзора, его траурная печаль заслуженно ушла в тень. Глаза заблестели. «Десять лет…» Анзор Магомедов со временем стал допускать, что с Назари они могут никогда более не увидеться. А сейчас… Назари протянул ему руку для приветствия, и, сжав её, Анзор приобнял друга, похлопывая по спине. - Где ты был? Когда ты вернулся? О, Аллах, спасибо за встречу. Назари, как же я рад тебя видеть! От широкой улыбки Назари почувствовал, как начали побаливать скулы на лице; перестать же улыбаться он не мог. Оба перевели дыхание. - Я рад не меньше, чем ты, Анзор. Искал тебя, с того момента, как приехал в город пару дней назад. Где вы теперь живёте? Друзья начали спускаться по улочкам, ведущим в новые городские кварталы. Город не спал. Шебуршились люди, прибирая переулки после церемонии поминовения. Поздний вечер был жарок. - Мы живём в Мискиндже. Уже как десять лет. Наши родственники оттуда, как помнишь. Там шиитская община. Тебе повезло меня увидеть, Назари. Я здесь редко бываю. А в этом году приехал сюда на Ашуру, показать детям Дербент. Друзья переглянулись. Назари, улыбаясь шире прежнего, испытал большую радость за друга. - Да… у меня есть дети. И жена. Ох, Назари, сколько всего мне предстоит тебе рассказать! Пойдём к нам. Познакомлю тебя со всеми. Все уже дома. Это я решил после «Мерсии» ещё остаться на проповедь. Назари был только рад познакомиться с новыми членами семейства Магомедовых. Давно Тавади не испытывал душевного подъёма, как сейчас. Родной город и близкий друг невольно возвращали юношу в детство, в тёплое детство. - Но, — заметил Анзор, — обо мне позже. Расскажи, где ты был и что с тобой? Удалось найти родственников в Грузии? Как всё?.. - Да, — ответил Назари, — удалось. Нашёл, но… но не всех и не тех, кого надеялся найти. Они люди гостеприимные, добрые, но почему-то такие далёкие от меня… Будто любой прохожий в Дербенте, любой камень здесь роднее мне, чем земли Грузии. Даже сухой каспийский воздух приятнее свежайшего там. Может, если бы я увидел Грузию тогда, ещё в детстве, когда мы поехали с родителями, впечатление было бы другое. А сейчас… - Назари, — остановившись, с волнением в голосе оборвал Анзор друга, — она жива.... Тавади нахмурился: «Кто жива?» - Асият.... Назари замер. Сердце в секунду забилось чаще, а лицо начало гореть. - Как жива?.. Юноша не мог поверить словам друга. Он начал думать, что это шутка, но над таким не шутят… Голос же Анзора, волнительно-нервный, и его выражение лица, с приподнятыми бровями, говорили об обратном, являли собой, что сказанное — правда. «Этого не может быть… Она не может быть жива… Столько времени прошло…» - Назари, я видел её несколько лет назад. Это была она, это точно была она. Асият меня узнала! Они приезжали с мужем в Дербент. Назари!.. Назари отвёл взгляд от друга. Тавади почувствовал, как стало невыносимо душно. Раздалась головная боль. Внутреннее непонимание возможности жизни сестры, сомнения в правде слов друга, боязнь давать себе надежду и горькая радость от малейшего допущения, что Асият жива, охватили душу Назари. - Она всё такая же лёгкая на подъём. Её не покидает свет. Но вот размеренности и спокойствия стало побольше, — улыбнулся Анзор. — Она была счастлива узнать, что ты жив, Назари. Тавади не мог поверить. Каково это — двадцать лет считать человека погибшим, навсегда потерянным для тебя, примириться с этим и в один миг узнать, что человек живой… Юноша потёр глаза, уже успевшие стать влажными. - Расскажи мне ещё о ней… - О, Назари, у неё родился ребёнок — Иса. Ему, кажется, сейчас пойдёт восьмой год. Они живут в горном селе Рутул. И муж у неё приятный: рассудительный, решительный. Муэдзин. Друзья продолжили путь и вскоре оказались у деревянной двери, будто держащей на себе натиск рядом стоящих белых глиняных стен. Анзор приоткрыл дверь, предлагая Назари войти. - Ещё! — вдруг что-то внезапно вспомнив, сказал друг. — Ещё тогда, когда мы увиделись, Асият забыла у меня свои карманные часы. Они всё ещё со мной. Я обязан передать их тебе, Назари. Ты их хранитель. Подходя то к одному, то к другому сундуку, стоящим во дворе дома, Анзор в конечном счёте нашёл нужный предмет и потянул за тоненькую цепочку. За цепочкой показался и серебряный корпус. Часы были старинные, переданные однажды Асият отцом. Проводя пальцами по их корпусу, Назари ощутил гравировку. «Всё пройдёт…» — было написано на грузинском. «И это тоже пройдёт…» Перед сном, после знакомства с детьми и женой Анзора, совместной греющей беседой, Назари чувствовал необходимость прогуляться. Мысли об Асият не покидали его, а часы в кармане постоянно напоминали, что её жизнь — реальность. В голове было одно — ехать. Ехать скорей. Ехать к сестре, чтобы увидеться… Назари стоял, овеваемый тихим тёплым прибрежным ветром Каспия. В руке юноша перебирал цепочку от старинных часов, полученных им некоторое время тому назад. Миг! и часы взлетели высоко в небо, стремясь к звёздам, замерли там — у небосвода, и вскоре снова оказались в крепких руках. Назари Тавади убрал часы в карман льняного кардигана, кинул ткань на песок и в оставшейся одежде вбежал в ещё не успевшую остыть от дневного тепла воду большого южного озера. «Я плаваю в звёздах, кто бы что мне ни говорил», — думалось Назари при взгляде на мерцающую гладь. Он ещё не знал, что нырять в черноту будет долго и усердно, будучи взбудораженным мыслями о рождающейся надежде… Глава 2. Reeligere (лат.) — воссоединять Конь Назари, лоснящийся бурый конь Табé, бодро преодолевал горную осыпь Самурской долины южного Дагестана. Долина была названа в честь реки Самур, грозно шуршащей и звонко перебирающей камни дна, словно чётки или кости… Чем выше в горы поднимается путник, тем жёстче звуки его окружают. Никакого мягкого шепчущего бриза Дербента. В горах резкий ветер, колючий, ухающий. Даже названия аулов не терпят мягкости, звуча хрипяще-шипяще. «К-к-к-хуруш» — произнёс Назари, глядя в даль и чувствуя, как в горле начинает пересыхать, а от звонкого и дрожащего «Гдым-м-м» у него ещё долго вибрировало в груди. Здесь, в горном Дагестане люди всегда были изолированы на нагорьях: аулы образовывались на холмах, склонах, скалах — где-то в вышине. На Кавказе центральном и западном же горцы проживали в ущельях, в низинах, разделяемые перевалами и хребтами. Однако и там, и там люди были закалены суровостью гор, контрастностью климата и необходимостью отстаивать земли и честь своего народа. Уже как тридцать лет шла Кавказская война. Имам Шамиль, возглавлявший в это время Северо-Кавказский имамат на территории нагорного Дагестана и Чечни, представлял собой символ борьбы с русскими войсками. Сейчас он планировал освободить регион Южного Дагестана от русской армии и взять его под своё влияние. Разные социальные слои относились к движению по-разному. Ставленники царизма и местная администрация — ханы, беки — всевозможно старались подавить выступления рядовых жителей «вольных» обществ Самурской долины, коих было подавляющее большинство — сердечно поддерживающих поход Шамиля на юг. Близость похода ожидалась… Назари Тавади въехал в одно из самых крупных селений Самурской долины — аул Ахты. В нём с громкими голосами детей и гортанными спорами мужей сплелись мычание коров и блеянье овец, расходящихся каждая по своей саклям. Улицы и переулки очерчивал сложенный кирпичиками кизяк — лезгинский уголь — иными словами, навоз, являющий собой основу отопления и градостроительную концепцию. Именно здесь Назари и решил спешиться. Прогуливаясь по улочкам аула, Тавади заприметил кипу алого цвета, сливающуюся с цветом закатного неба в тот раннесентябрьский час. Разговорившись с носителем кипы, выяснилось, что владелец её Осип — престарелый иудей из еврейской общины, перебравшейся в горы много тому веков назад. Осип был радушен и пригласил Назари к себе на чай. - Знаешь, что я скажу тебе, Назари Тавади, — голосом твёрдым и располагающим к себе говорил за вечерним приёмом пищи Осип, — люди меняются, но вот Бог — никогда. Он остаётся верен человеку. Так, стало быть, и нам необходимо быть верными Ему. Он не покидает людей, так я смотрю на это. Каждый раз, как иные народы сбиваются с пути, Он посылает им новых пророков и новые истины. Но самого себя он явил ещё тогда, как заключил завет с Авраамом. Ещё тогда, когда жил Моисей, видевший Неопалимую купину, он показал миру истины. Так, стало быть, стоит нам, как помним мы первые слова наших детей, помнить и первые слова Яхве — важнейшие из всех сказанных. Назари, внимательно слушая старика, протянул руку за остатками ха́лы — хлеба, приготовляемого к каждому Шаббату, макнул его в соль и положил в рот. Белая скатерть покрывала стол, на столе зажжённые свечи истекали воском. - Нет ничего важнее любви к Богу, вот что говорим мы — иудеи. Человек может постоянно молиться, чтобы очиститься от грехов ради жизни посмертной, может соблюдать все правила до мелочей и быть послушным. Но только одна любовь ко Всевышнему — вот что первостепенно. Это в силах человека. А что в силах человека, то и следует выполнять. Вот, к примеру, вспомним Авраама, горевшего на костре — к нему на помощь пришел муравей. Люди сразу начали возмущаться: «Куда ты бежишь? Зачем?», а муравей-то: «Несу свою капельку воды, чтобы помочь пророку». Над ним стали смеяться, говорить, ничего он своей капелькой воды не сделает, чтобы потушить огонь. А муравей что: «Я понимаю, это ничто по сравнению с большим пламенем, но когда на Судном дне меня спросят: "Что ты сделал, чтобы спасти пророка?", я смогу сказать: всё, что было в моих силах». В комнату вошла женщина. Пышная, крепкая, такая, которая держит весь двор в узде. Движения её были спокойны, мягки и тверды. Пока на столе появлялись новые блюда разговор прекратился. Вскоре дверь за её спиной захлопнулась, и тогда Назари, уже успев попробовать кусочек мяса на вкус, сделал комплимент кулинарным способностям хозяйки. - У меня, Назари, от неё четверо сыновей и дочь. Уже и не назову, сколько внуков. Любимая жена. Родители и братья были против нашего брака, но я настоял. Был уверен в её верности и вере. Беспокоился в первую очередь, что подумает о таком браке Бог, а не соседи. Ведь Он главный из тех, перед кем мы в ответе. И я знал, что с такой женой точно проведу жизнь по правде. И провёл. Всё что есть, то есть ни больше, ни меньше. Я мог бы врать, хитрить, говорить, что у меня сложилось по три сакли для каждого из внуков, по шестьдесят коров, доказывая, что я богат. Но ведь нету их у меня, нет ничего из сказанного. А что есть, так это — правда. Правда перед людьми, собой и Богом. Старик умолк, но вскоре воскликнул: - Да я живу лучшей жизнью, если так посмотреть!.. — он улыбнулся, явно обратившись к воспоминаниям, и усы его заблестели. Однако не прошло много времени, как они опустились и блеск их пропал. - Но это всё суета сует, сын мой. Есть вещи важнее, чем счастье. Особенно чем личное счастье. Если через час сюда придёт войско Шамиля, я, не прощаясь с роднёй, пойду воевать за наш народ против русских. Я буду готов умереть за правду. Если умирать, то умирать достойно: на поле боя. Не дряхлым больным стариком на койке. - Войско Шамиля уже близко? — поинтересовался Назари. - Ещё как, — с победной ухмылкой отвечал старик. — Мы знаем, что он будет в ближайшие дни. Да что дни! Часы. Сегодня утром мы думали завладеть укреплением Ахты. Наши ходили к русским под предлогом просить патроны, дабы войти в крепость и завладеть ею. Но кто-то прознал… Нас не пустили. Вот мы и стали просить патроны якобы для защиты себя от партии Шамиля. Ну, а местный, главный у русских здесь, полковник Рот и отпустил нам тысяч пятнадцать, двадцать патронов. Как только Шамиль будет здесь, мы сразу пустим их против недруга. Ох, да поскорее бы… Перед сном Назари перебирал в голове слова иудея, вьющиеся, как серпантин горной дороги. Юноша лежал на спине и смотрел в чернеющий низко висящий потолок сакли. Эх! Как же хорошо спать в голом поле, у рек, теснин, когда над головой такое бесконечное и свободное небо!.. Невольно Назари понял, насколько чужим себя ощущает. В каждой семье он без своей семьи, среди любых верующих он без своей веры. Даже в войне он не способен принять стороны для боя! А что может быть хуже?.. Вот она — безбожность его одиночества, вот оно, отсутствие его причастности. «- Анзор, а Анзор, скажи, — вопрошал Назари, сидя с другом в семейном дворике при рассветном солнце и попивая холодный айран с творожными лепёшками чуду. — Почему мы верим в разных богов? Почему твоя семья верит в Аллаха, а моя в Господа Бога, если Бог один и един? А если не так, тогда чем наши Боги отличаются друг от друга, если мы живём по одним и тем же правилам? Подпоясанный, в узорчатых шароварах Анзор, повернув голову, поглядел на своего кунака и друга. - Не знаю, Назари. Наверное, Бог позволил такому случиться. Наверное, Он допустил, чтобы разные люди верили в разное. Может быть, Аллах даёт неверным испытания, чтобы они сами пришли к истине. - Но это же нечестно! Ведь тогда то, в какого Бога ты веришь, зависит не от тебя, с твоими мыслями и решениями, а от случайности. От того, где ты родился. Почему одному народу Бог показал себя и дал закон, а другим позволил запутаться? Как понять, какой Бог истинный? Почему, Анзор, каждый раз, когда я разговариваю с любым не христианином - да, например, с иудеями, - я начинаю всё больше сомневаться в своём Боге? Чем Он лучше других Богов? Почему моя вера правильна, а другие нет? Может, она ничто!.. - Назари… — в голосе Анзора послышалась тревога, — не могу говорить тебе, что Бог вашей семьи истинный, чтобы самому не отступиться от ислама, но не стоит тебе от Него отворачиваться, не стоит сомневаться в Нём и Его делах. Ты родился христианином не случайно, а по Его замыслу... Но если тебе назначена другая вера, то время решит, в этом я не сомневаюсь. Часто бывает, что человек читает и изучает Танах, Библию или Коран и находит ответы на свои вопросы. Но мне, чтобы верить, достаточно одного сердца. А бывают такие, как ты. Вы можете прийти к Истине разумом, а не душой… - Анзор… мне страшно… но я, кажется, не могу верить в нашего Господа. Я не верю в Него! — с отчаянием произнёс Назари. — Не верю. И не знаю, смогу ли поверить когда-нибудь… Было тихо. Колюще тихо. Сказанное только что сулило великую грозу и беды для друга, по мнению Анзора. - Назари… никому никогда не говори больше этих вещей. Никто не должен знать об этом. Одному Богу скажи, и скажи, что это не по твоей воле. Время поможет, и Бог поможет, я верю! Поможет тебе найти Истину и открыться Ему. Когда чуду с айраном были уже доедены и выпиты, Назари сказал: - Знаешь, моя мать каждый день читает молитвы и просит нас с Асият делать так же. А у меня душу рвёт от своего притворства… Она безоговорочно верит в Господа, и я так боюсь случайно показать ей свои сомнения. Она верит, что смерть — это дарительница жизни. Каждый раз, как падает абрикосовый плод с нашего дерева и гниёт на земле, она радуется: из него может вырасти новое дерево, новая жизнь. Она верит, что наша семья — её дети — будут счастливы в раю после смерти… Анзор положил руку на плечо друга. А Назари сидел и думал, как же безбожно он одинок в Боге и как же грешен в этом своём безбожии. Как же запретен плод сомненья, вкус которого будет вечно на языке усомнившегося однажды! Плод, переданный однажды Адаму… Ох, жалкий человек, сотворённый Богом и не способный поверить в своего Создателя. Адам — с иврита «человек» — и Ад отличаются всего только двумя буквами друг от друга — какое же мрачное замечание!..» Следующее утро принесло долгожданные перемены, каких ожидают скачущий сейсмограф, предрекающий землетрясения, или вулканолог, заявляющий о близком извержении вулкана. Именно так, как великое событие, был встречен отряд Шамиля жителями Ахты, пустившими к себе войско горцев без единого выстрела. Назари видел, как по улицам на конях проезжали горцы с прямыми спинами. Вид их с достаточной суровостью, готовностью в любую секунду выхватить шашку и замахнуться, воссоздавал душевный трепет. Яркие черкески, одетые поверх бешметов, отчётливо говорили: происходит торжество. Знамя Северо-Кавказского Имамата было поднято над аулом. Вся долина реки Самур была в руках имама и лишь в километре от аула Ахты продолжало оставаться независимым укрепление во главе с полковником Ротом. Шамиль надеялся провести захват крепости быстро, пока в любой момент в Южный Дагестан не пришёл отряд генерала Аргутинского в своём многочисленном составе. Сейчас царские войска и самурские беки со слугами были заперты в крепости, гарнизон которой представлял пятьсот солдат, восемнадцать офицеров и четырнадцать орудий различного калибра. Все дороги, ведущие в Ахты и выводящие из аула, были перекрыты мюридами. Крепость окружена. Территория, будто банка, закупорена: любой въезд контролировался, дабы никакой предатель, лазутчик не проник; любой выезд мог восприниматься изменой Имамату. В ближайшие часы готовился штурм… Чу! Выстрел… Свист… И пуля совсем тихонько пронеслась. А рядом старый горец, стоя, читает мирно свой намаз. «Лови, несчастный русский, пулю! Мне легче умереть, чем дать Тебе пожить ещё на воле. Чтоб света больше не видать!» Огонь артиллерийский бойко обстреливал не первый час Крепчёну крепость, что уж дымом занесена от зорких горских глаз... Мюриды начали шептаться… Раненье получил глав Рот! Надвинули папаху важно. Занятно: следом кто пойдёт? В реке один зачерпнул воду, как видит, что она красна, Течёт и омывает бреги густая кровь не земляка… Раздался окрик всем на радость: «Святая шашка! Удала! Она легка, гибка и остра, как бритва, стебель и струна». Вдруг грохот. Взрыв! И тихо… стало… всё дымом едким занесло. И понимание пропало: как так, откуда, для чего? Ответ простой: взорвался погреб, что верно порох свой хранил. Пробило потолок гранатой, где арсенал уж долго был. Четыреста пудов, не меньше! Уж пороха ушло на взрыв. И стены крепости ахтынской разверзли брешь, уже остыв. Однако быстро русский воин опомнился, и вот мешки С мукой лежали ровно там, где нынче стелили брешь земли куски. Я видел пули, видел ямы, я видел смерть и видел жизнь. Ох, слишком томно, так бывает, когда больного схватит криз, Когда идёшь в тумане улиц, аул белеет в свете дня, Так ты — незрячий — как на ощупь, шагаешь в сторону огня. Я не бывал на поле боя, признаюсь, это первый раз. Меня позвал сражаться Осип, сказав: «Ведь ты же гость у нас. Воздай радушию Кавказа своей головушкой в бою». И я пошёл, помыслив сразу: «Сегодня как кого убью…» И видел я, как убивают. Один лезгинец проскакал, Кричал: «Мы здравия желаем и гибели врагам!» И тут замолк он, вижу, замер, в своём седле сидел он миг, А после — замертво упал он, и дух его конец постиг. А я с ним пил айран вот только, курил махорку, ел чуду. Теперь лежит он бездыханный. А я… никак всё не пойму: Как так бывает: жил ты долго, но в одночасие своём Ты умер. Нет тебя. Нисколько. Не будет после, и потом. И все, к кому доселе я привыкал, все уходили прочь. Все умирали, исчезали, я никому не мог помочь… Я должен жить, не веря в завтра, не должен верить я в людей, Я есть один, и это правда, один иду среди полей… Шамиль отправил нас по новой: стрелять и рыть подкоп стены, Но встречен взвод был шквалом, тонной огня. И всё совсем в пыли... И дым боёв чеканил лица, суровые и гордые они Не изменялись: горцы продолжали биться. И все, кто пал, «стояли как столбы». «И каждый день был пламенем задушен, война опустошала газыри». Горел костёр в горах, и грел, и ранил души, и громко говорил: «Живи!» В теснине мрачной, здесь, на Юге Дагестана, сражались горцы, стоя до конца. В груди народа вольного, как пламя, пробиты пулями, но билися сердца... Ночь. Стрёкот кузнечиков. Ритмичный плеск реки. Назари проснулся и, неспособный заснуть вновь, прогуливался под неполной луной. Горная ночная — её яркость была столь сильна, что при желании можно было разглядеть муравьёв под ногами. Медленно шагая вдоль реки по холму, Тавади чувствовал, как задувает за шиворот холодный осенний ветер. Назари испытывал покой. Ничего из того, что было днём, ничего из того, что будет следующим, не имело значения, когда он был вневременье, под бесконечно мудрыми, чарующими и страшными звёздами. Голые известковые скалы вокруг напоминали Назари кости доисторического ящера. Ящер заснул — заснул, вероятно, очень и очень давно. А что, если замереть, застыть, замлеть, вдруг можно услышать его дыхание?.. Тишину прорезало несколько лезгинских голосов, один из которых явно не был его носителем. По интонации Тавади сообразил, что разговор не для посторонних ушей: голоса силуэтов, приближающихся к реке, звучали настороженно. Юноша поспешил укрыться в тени густого куста, единственно доступной здесь защите. - Если так продолжится, крепость падёт, — шёпотом говорил, будто тихо рычал, как волк или собака, первый голос. — С тем числом орудий, провианта и бойцов, что у нас есть, мы больше недели не выдержим… - Не выдержим… поэтому будем тянуть время. Тянуть время, сколько сможем, пока не подойдёт полк Аргутинского. - Али, когда ты открыто перейдёшь на нашу сторону? - Скоро, скоро... «Что?» Назари затаил дыхание. «Предательство…» Тавади осторожно выглянул из-за веток, дабы увидеть лица заговорщиков. - Нужно ещё подождать, пока горские ряды поредеют. После обеда дам сигнал. Мой отряд обогнёт крепость, будет стоять у ваших ворот. У третьих. Вы нас пустите. Как Шамиль начнёт осаду, проломит брешь в стене, мы пойдём первые в бой. Я знаю точки, по которым он планирует целиться. Говорящий был одет в шёлковый бешмет. На ремне серебряный кинжал. Башмаки на босу ногу. Высокая чёрная баранья шапка заломлена назад. «Али Мусаев». Назари узнал гостя. Это был сын одного из самурских беков, ныне — глава четвёртого отряда Шамиля. - Нам нельзя сдать Ахты, ты знаешь. Если Ахты падёт, недалеко до общего южного восстания. Взволнуются все: Баку, Куба, Дербент, Шемахы… Там только и ждут приезда имама. Наша экспансия не должна вернуться в самое начало войны… «Нужно срочно об этом сказать. Нужно бежать к Осипу. Но как?..» - Кто там? Назари замер. Задумавшись, он упустил контроль над движениями и задел ветки. Послышались быстрые приближающиеся шаги. «Что делать?..» О драке нельзя было и думать. Безошибочный проигрыш… Остаётся одно — бежать. Не дожидаясь, пока его обнаружат, Назари выскочил из-за куста и побежал прочь от ночных путников. - Стоять, мерзавец! — завопил было русский вслед Тавади, но осёкся и понизил голос. — Убью! — собака опьянела, и пена полилась из её рта. Сердце Назари ёкнуло. Оторваться было нельзя. Удар по затылку. Падение. Натянутая ткань рубахи. Грозный крючковатый нос перед лицом, соколом готовый растерзать. Звон ножен. Захват за ноги и падение русского. Удар в живот, нанесённый Али. Ещё удары. Хруст. Темно. «- Запомни, Назари, — стоя в стойке с согнутыми коленями и наклонённым вперёд корпусом, давал Павле наставления сыну. — Больше могущества у того, кто ничего не боится, чем у того, кого боятся все. Сейчас мы разного опыта и веса, но у тебя будет сила, если не станешь бояться соперника и причинённой им боли. Выждав паузу, отец приблизился к Назари. Пару захватов за корпус, предплечья, и вот — новое крепкое сцепление за колено сына. Колено второй ноги беззащитно. Сейчас Назари тяжело держать равновесие. Его легко повалить. «Техническое совершенство — это то, что помогает борцу скрыть недостаток подготовки, — проносились в голове Назари слова отца. — Ты будешь тратить меньше сил, если у тебя будут работать только те мышцы, которые нужны прямо сейчас». Руки! Пытаясь ладонями оттолкнуть голову Павле, его плечи и корпус, Назари чувствовал слабость, совершенную недостаточность его силы, лишающую надежды на победу. Павле тяжестью тела поваливал Назари. Раз… и спина младшего Тавади коснулась земли. Левая рука, находясь рядом с подмышкой отца, в секунду надавила на дальнюю лопатку, толкнула, заставляя тело противника лететь в бок. Кувырок. Павле лежал на спине под весом Назари. - Один из уроков усвоен, — с улыбкой, проговорил старший Тавади. Мгновенье!.. и отец, повторив только что совершённый сыном приём, так же через плечо повалил мальчика. — Но есть ещё урок: бывает, что бдительность намного важнее технического совершенства». Плеск. Плеск воды. Журчание. Камешки. Сквозь удары по телу и нечленораздельные звуки обидчиков Назари услышал плеск реки. Река. «Это шанс спастись». Приоткрывая глаза, Назари увидел, что находится рядом с обрывом. Под пальцами вытянутой руки не было поверхности. «Ещё бы чуть-чуть… ещё…» Рывок. Тавади повернулся через бок в направлении склона. Тело полетело. Раздались крики ярости. Земля во рту. Боль по телу. Камни впиваются… Сознание Назари уступило скорости движения тела. В прохладную воду юноша упал уже в беспамятстве. «У нас нет чувства своего начала и конца. И очень жаль, что мне сказали, когда именно я родился. Если бы не сказали, я бы теперь и понятия не имел о своём возрасте, и, значит, был бы избавлен от мысли, что мне будто бы полагается лет через десять или двадцать умереть. А родись я и живи на необитаемом острове, я бы даже и о самом существовании смерти не подозревал. «Вот было бы счастье!» — хочется прибавить мне. Но кто знает? Может быть, великое несчастье. Да и правда ли, что не подозревал бы? Не рождаемся ли мы с чувством смерти? А если нет, если бы не подозревал, любил ли бы я жизнь так, как люблю и любил?..» И.А. Бунин «Жизнь Арсеньева» Назари проснулся, когда во всю барабанил дождь. Дождь этот напоминал летний: был слышен звук капель, падающих на листву. Поздней осенью и зимой листьев нет, и потому звук отличается… - Назари? Повернув голову, Тавади заметил в углу комнаты женщину. Круглое лицо, розовые щёки, крепкие руки в мозолях. Жена Осипа. - Что произошло, какой сегодня день? Женщина сдержанно улыбнулась, протёрла лоб Тавади холодным полотенцем и удалилась из комнаты. Полотенце лежало на низком круглом столике, где соседствовали чай, сыр и хлеб. Пространство освещали свечи. Спустя время в комнату зашёл Осип. По виду его можно было сказать, что случилось что-то неладное. - Долго ты приходил в себя, — приветственно кивнул мужчина. - Что по последним событиям, как идёт битва? — Назари от волнения приподнялся в постели, чувствуя, как пробегает по телу огонь. - Не очень, честно говоря. Осип разлил чай по кружкам и протянул один из сосудов Тавади. - Ну, рассказывай, — мужчина присел на табуретку и пристально взглянул на гостя. Оценив, насколько суровость Осипа страшит, Назари начал рассказ. - Ночью я подслушал разговор. Али Мусаев собирается перейти на сторону русских. И говорил он с русским. Он собирается в обед зайти за крепость и пробраться внутрь через третьи ворота и бить горцев в ответ. Я бежал, чтобы рассказать… - Жаль, может, мы бы и успели предпринять что-то, — печаль сквозила в глазах старика. Помолчав, Осип продолжил: — Али так и сделал, всё, что ты сказал. Сегодня погибло шестьдесят наших… Помимо того, ближе к вечеру поступили вести, что Аргутинский срезал путь и уже здесь. Он открыл с другого берега по нам огонь. Реку они не перейдут: мы сожгли мост. А вброд невозможно. Они развернулись и ушли в горы. Время ещё есть… - Должно быть. Если его полк собрался переходить вброд у Мискинджи, то горские отряды ему там помешают. - Конечно. Главное сейчас — взять крепость, а если не возьмём… — Осип осёкся и замолк. На улице лил дождь. Ветер навевал скверное настроение и ещё более скверную погоду. – Послушай, Назари, ты горишь, у тебя жар. А ещё что-то с ногой, она сильно опухла. Не знаю, сможешь ли ходить. Может, перелом... Тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Сейчас ты не можешь идти в бой… А вот на коня наверняка сядешь. «На коня?.. Чтобы что? Продолжить путь? Продолжить путь, когда здесь такое?..» - Назари, поезжай в Рутул, я помогу тебе выехать из Ахты. Поезжай к сестре, пока ещё можно её увидеть. Если мы проиграем, Шамиль будет отступать через Рутул. Русские будут его преследовать. Они разоряют сёла по пути, творят бесчинства. Предупреди семью, Назари, защити сестру, если придётся. «Асият… Асият…» Назари высвободил ногу из-под одеяла, дабы посмотреть, как выглядит его стопа. Ничего хорошего он не увидел. - Да, Осип, ты прав. Я сейчас не смогу сражаться. А на счетах дни… — подумав, Назари продолжил: — Я поеду к Асият, пока могу. Я обязан. - Да, обязан, сын мой. Обязан. «А там вдали грядой нестройной, Но вечно гордой и спокойной, Тянулись горы — и Казбек Сверкал главой остроконечной. И с грустью тайной и сердечной Я думал: жалкий человек. Чего он хочет!.. небо ясно, Под небом места много всем, Но беспрестанно и напрасно Один враждует он — зачем?» М.Ю.Лермонтов «Валерик» Желтоватый океан подсохшей травы весь в заплатках. А имя этим тёмно-зелёным заплаткам — капуста. Во время прохладных горных ночей роса собирается внутри капустных листьев, стекает к корню и орошает растение. «Прекрасно!» — скажет любой житель аулов и горный путник. «Прекрасно!» — скажет любой житель аулов и горный путник, глядя на бархатистые склоны, где густо растёт пшеница. Цвет её золотит закат. «Негоже!» — скажет человек спустя много веков от того, видя, как тяжело по горным склонам спускаются женщины, неся на своих спинах тюки с сеном. Тюки, превосходящие размером человеческое тело и весящие иногда по 20, 30, а то и 50 килограмм. Тюки, которые ни один мужчина не позволит себе взвалить на спину. Потому что негоже… При въезде в Рутул, Назари заметил дикого коня, взобравшегося на холм и внимательно с него поглядывающего. Подул ветер и заиграл с подолом юбки женщины. Послеполуденное солнце отражалось в окнах домов. Асият точно должна была быть где-то здесь… Сам по себе Рутул был стиснут, замкнут горами Кавказа. В нём было теплее, чем в соседних аулах и, как следствие, зеленее. Кизил, алыча — деревья были во дворе практически каждого дома. И практически каждый дом мог подсказать Назари, где живёт его сестра. - Алла́ху А́кбар, — мелодично и растянуто пронеслось над домами, — Алла́ху А́кбар. «Азан», — подумал Назари и сразу же увидел подтверждение своим словам: мужчины и женщины, находившиеся рядом, прекращали свои дела, останавливали разговоры и хлопоты по дому. Все направлялись в сторону мечети, чтобы совершить предвечерний намаз. - Алла́ху А́кбар… Алла́ху А́кбар… Назари последовал за толпой. Конь Тавади — Табе — звонко шагал по мощёным камнями улочкам. Рядом бегали кошки. Голос муэдзина насыщенно разливался по селению, будто молоко, он питал силами всех приходящих, всех направляющихся к Джума-мечети. Сооружение мечети было скромное, но крепко сделанное, а вот минарет контрастировал с остальным: в нём не было мощи основного здания, но были лёгкость и декоративность. Там, наверху в минарете, над всем Рутулом стоял муэдзин — коренастый человек в зелёных тканях. Лицо его светилось радостным спокойствием. И был это муж Асият. Светло-коричневый паркет для голых стоп отдавал холодом, когда Назари поднимался по винтовой лестнице. Было ощущение, что ступенькам нет конца, и единственным развлечением Тавади было наблюдать за блистающими белизной пятками, выглядывающими из-под чёрного джильбаба — свободной длинной одежды — женщины, идущей перед ним. После намаза Назари удалось поговорить с зятем. Тепло встретил его Малла, так, будто сам был ему братом. Предложил остаться в доме, сколь Назари будет угодно. Рассказал, что после каждого намаза супруга поднимается посмотреть на Рутул с высока. Указал путь и благословил встречу. И тогда Назари, будучи в минарете и поднимаясь к его ажурным балконам, совершенно не верил, что встретится с человеком, потерянным для него на столь многие годы… Асият стояла спиной к Назари. Голова её была покрыта оранжевой тканью, под которой виднелся блестящий чохто. Оранжевый закатный свет бил в лицо. Тонкие длинные пальцы держались за ограждение. Назари не мог ни двинуться, ни сказать слово. Сердце его билось в ушах. Несмотря на все мысли о жизни сестры, он был не готов окончательно признать её, был не готов встретиться с Асият. Тут женщина, слышавшая шаги по лестнице, обернулась. Взгляд её, сначала озадаченный, сменился непонимающим. Глаза расширились. Вдруг будто какая-то совершенно нежданная мысль коснулась её, и Асият вздрогнула. - Назари? — спросила женщина. Проглотив слюну, Тавади кивнул.   - Да, я. - Назари… Улыбка её невольно напомнила юноше семью. Глаза непроизвольно стали влажными. «Как же я скучал». Назари порывисто шагнул и крепко обнял сестру. Её слёзы пролились на одеяние Тавади, и оттого оба посмеялись. Плакать было не принято, и потому женщина быстро утерла слёзы платком. - Я вижу, ты покрылась. - Ты знаешь, я не могла этого не сделать. - Знаю, — улыбнулся Тавади. - Назари, — всё ещё часто дыша, сказала женщина, — я не верила, что мы когда-нибудь увидимся снова. Когда я узнала от Анзора, что ты жив, я не могла усидеть на месте. Не могла думать ни о чём, кроме тебя! - А я не мог не думать о тебе, дорогая «да». Когда я узнал, что ты жива, я не поверил. Этого же не могло просто быть! Прошло двадцать лет!.. Тебя никто нигде не видел, ты не появлялась в Дербенте. Как ты выжила, как ты жила всё это время?.. Асият начала обращаться к воспоминаниям, и лицо её окрасилось печалью. - В тот день я проснулась, лёжа в камнях на склоне. Я выпала из телеги, но не полетела вниз в обрыв, потому что камни и ветки как-то удержали. Было светло, может, за полдень, и… Назари, я видела там наших родителей. Я видела их там, видела лошадей и повозку. Никогда, никогда мне не было плохо, как тогда. Я никому не пожелаю такого. Кровь, Назари, там всё было в крови… Асият пришлось отвернуться, чтобы вытереть новые слёзы. Смотря вдаль, она старалась восстановить дыхание. - Но я не тебя видела. Тебя не было. Это дало мне надежду. Вдруг, вдруг ты спасся!.. Была надежда, что ты выжил. Что ты очнулся и ушёл или что так же выпал из повозки…  Я решила, что обязана выбраться оттуда ради тебя. Но взобраться было нельзя — слишком крутой склон. Я пошла вдоль, опираясь на камни, аккуратно, чтобы не слететь вниз. Это длилось так долго… А потом, потом удалось выбраться на дорогу. Я дошла до села, рассказала всё людям, спросила, видели ли они тебя. Но тебя не видели… Жители, знавшие ходы, спустились в ущелье, нашли родителей. Мне удалось их похоронить. У обоих слов не было, и потому брат с сестрой стояли молча, облокотившись на ограждение балкона минарета. Каждый думал о своём и об одном и том же. Назари чувствовал благодарность. Что-то там, в глубине его души, обрело покой. - Меня приютила семья, — в какой-то момент продолжила Асият, — у которой я и прожила все эти годы. Однажды к нам в аул приехал Малла. Мы случайно увиделись, а на следующий день он попросил меня в жёны. Я и не была против. А здесь в округе его родственники. Он рутулец. И я счастлива, что всё сложилось именно так. Лучше и не могло сложиться. Асият повернулась, чтобы посмотреть на брата. Назари глядел в даль, мечтательно, тихо улыбаясь. «Он не изменился, — подумала женщина, — всё так же витает в облаках и погружён в себя, всё тот же Назари». Тавади поправил волосы, что выбились из-за подувшего ветра. - В тот день я проснулся, когда меня нашёл на дороге торговец. Он спрашивал, как я там оказался, откуда пришёл, куда... Посадил к себе на повозку и довёз до Дербента, где регулярно торговал. Я жил с нашей бабушкой, пока через год она не умерла. А после — в семье Анзора. Я думал, что навсегда потерял свою семью… Решился поехать в Грузию, найти предков. Не получилось. Но жить там было не плохо. За мои работы давали хорошо. Помнишь, — Назари посмеялся, — как отец учил нас обрабатывать камни? Так я теперь мастер! А ещё и перепродавать в Грузии дербентские украшения очень выгодно. Асият заулыбалась. - Дербент… Какой же город! Знаешь, «дзма», почему я прихожу сюда так часто? Когда смотришь на ту сторону города, — женщина протянула руку, — невольно представляешь магалы Дербента. Видишь? Назари кивнул. - И правда. Там два дома стоят — прямо близнецы домов у Нарын-калы. А за ними, вон там — в конце долины — над горами небо такое синее, будто виднеется море. - Да… Только здесь я могу вернуться домой, Назари, в детство. Иногда мне даже мерещилось, что где-то среди тех домов бродите вы с родителями. Я даже ходила проверять, — уст женщины коснулась добрая усмешка. — Но это было глупо, конечно… Около часа в кастрюле варилась сухая баранина. В это время Асият катала тесто, замешенное на кефире, а после резала из него квадратики. Впоследствии тесто отправлялось вариться в мясной бульон, а на тарелке уже подавалось со сметанно-чесночным соусом вместе с мясом. Это блюдо называлось «хинкал». Ужиная хинкалом, семья сидела во дворике дома на потёртых, но искусно сотканных коврах. Ветви виноградной лозы иногда ниспадали с крыши настолько, что могли коснуться голов заседающих. По кружкам разливалось спокойствие. За те дни пока Назари пребывал в доме сестры всего более его привлекал маленький обитатель сакли — восьмилетний мальчик Иса. Иса напоминал Тавади самого себя в детстве. Большие внимательные детские глаза иногда вызывали опасения и предчувствия, что маленький человек знает больше положенного. Его воображение было абсолютно свободным, оно не знало границ. - Знаете, Назари, — как-то прошептал Иса новому другу во время вечерней прогулки, — я иногда думаю о том, что хотел бы стать звездой и жить на небе. - Это почему? — Тавади с недоумением поглядел на ребёнка. - Тогда я бы смог раскрасить звёзды в разные цвета. Красный, синий, зелёный, оранжевый… И тогда у нас была бы радуга даже ночью! Может, для нас началось бы новое время… Новая жизнь! Как будто новый завет. Тогда я был бы к Нему поближе, и, может, договорился бы, чтобы на земле был мир. Назари поднял голову к небу и поглядел на звёзды. А что, если бы звёзды действительно посылали нам цветной свет? Что, если бы всё сказанное Исой было возможно?.. Сейчас Назари также поглядывал на ребёнка, пока тот смаковал хинкал.  Малла негромко давал сыну наставления. Асият суетилась у печи и что-то напевала себе под нос. Было хорошо. «Меняя каждый миг свой образ прихотливый, Капризна, как дитя, и призрачна, как дым, Кипит повсюду жизнь в тревоге суетливой, Великое смешав с ничтожным и смешным. Где солнце — там и тень! Где слёзы и молитвы – Там и голодный стон мятежной нищеты; Вчера здесь был разгар кровопролитной битвы, А завтра — расцветут душистые цветы. <…> Вот жизнь, вот этот сфинкс! Закон ее — мгновенье, И нет среди людей такого мудреца, Кто б мог сказать толпе — куда ее движенье, Кто мог бы уловить черты ее лица».  С.Я.Надсон «Жизнь» Крики. Сутолока. «Дайте пройти». «Что случилось?» Назари протискивался сквозь толпу, пробираясь к центру площади. Там на коне сидел старик, только что прибывший из Ахты. Голос его был тревожный. - Ахты разбит. Шамиль не успел занять крепость. Мы дрались несколько дней на равнине с Аргутинским, но он превзошёл нас численностью. Мы разбиты!.. Поднялся шум, послышались вздохи, выкрики. Старика перебили. Повысив голос, он продолжил. - Сейчас Шамиль, проходя Рутул, идёт выше, чтобы перебраться к ночи через перевал. Русские идут следом. Ему нужна помощь. Все готовые драться мужчины, идите за мной. Седлайте лошадей. Воюйте за свою землю и свою веру. Исполняйте волю Аллаха! «Надо предупредить, скорее». Тавади расталкивая людей, побежал к дому сестры. После минувшей драки нога всё ещё болела, каждый быстрый шаг отдавал страшной мукой. Дома он не встретил ни Маллу, ни Ису, но Асият отозвалась на крики. - Ахты пал. Мы отступаем. Нужна помощь. Предупреди Маллу. - Малла останется, он не может покинуть мечеть. Намаз нельзя отменять несмотря ни на что. - Я знаю, Асият. Знаю… Я ухожу. Большие тёмные глаза женщины глядели беспокойно. Её длинный бешмет дополняли серебряные украшения, блестящие на солнце. Любовь чувствовалась в каждом вздохе. - Назари… Береги себя. Юноша кивнул и поскакал прочь. «Ради тебя, сестра». Табе скакал вовсю, догоняя ополченцев. Через пару часов хвостовую часть войск Шамиля вместе с прибывшей ротой из Рутула настигли солдаты Нижегородского полка. Завязалась перестрелка. Силы сторон были равномерны, из-за чего исход боя было трудно предугадать. Жестокость и яростность горцев тем не менее брали своё. Время было выиграно. Основным войскам Шамиля удалось укрыться за перевалом. Нижегородский полк частично бежал, частично был взят в плен. Пленных зачастую перепродавали, получая денежную выгоду. Можно было возвращаться в Рутул. Война, частью которой неизбежно стал Назари, была смыслом жизни для многих её участников. Она обостряла чувство принадлежности, принадлежности к своему народу, своему Богу, взращивала ощущение, что ты нужен. Вступая в бой, каждый горец знал, что является частью значимых событий, был уверен — он делает то, чего хочет от него Аллах. «Аул дымится…» «Тихо…» Заезжая в Рутул, Назари чувствовал тревогу. По дорогам были разбросаны вещи. Разлетелись перья кур. Не слышались сопровождавшие любую сельскую жизнь блеяния и мычания скота. «Нехорошая тишина».    В одном из двориков послышалось рыдание. Сквозь открытую дверь Назари разглядел на скамейке пожилую женщину. Желая во всём разобраться, он обратился: - Что здесь произошло?.. Старушка подняла голову, остановив плач, и посмотрела на мужчину выразительными красными глазами. - Нас разграбили. Побили. Без чести… когда все мужчины на войне. Здесь был Али, его люди. И русские. Они не знают прав. Не знают чести. Они грабят, убивают… — женщина остановилась. Слёзы предательски полились, и ей пришлось отвернуться. Тревожность штурмовала внутри Тавади. «Быстрее, Табе, быстрее…» Не успел Назари зайти во внутренний дворик сестры, как увидел на пороге сакли Маллу. Он лежал за дверьми, внутри двора. Рядом с его правой рукой лежала на земле шашка. Кровь расползлась по ткани в районе груди. Глаза смотрели в небо. - Нет, нет — начал твердить Назари, отрицая видимое, — нет… Дыхание его замерло. «Асият…» Тавади побежал за ворота во двор. Пусто. Ступая меж расколков старинных кувшинов, посуды, керамики, Назари чувствовал одно — леденящий холод. Мурашки. Приближающаяся истерика. Он увидел Асият в спальне. Она лежала со спокойным лицом среди серебряных монет. Кровь оросила наряд. Рядом с телом лежал подсвечник. «Сопротивлялась…» Тавади сел рядом. Произнести что-либо или сделать он не мог. Горло судорожно свело. Сознание отчаянно сопротивлялось воспринимать происходящее. «Она просто спит. Асият жива. Мне всё кажется. Я потрясу её, и она проснётся, проснётся…» «Асият!..» «Почему так?» «Почему ты оставила меня?» «За что?» Назари не мог принять, что всё так закончилось. Закончилось, не успев начаться. Всё, что было, исчезло. Надежда покинула. Бессмысленность опрокинула… Сил дышать не было. Не было ничего. Пусто… Темно… Слепцы напрасно ищут, где дорога, Доверясь чувств слепым поводырям; Но если жизнь — базар крикливый Бога, То только смерть — Его бессмертный храм. А.А.Фет «Смерть» Глава 3. Relegere (лат.) — перечитывать Какие красивые закаты бывают в час, когда ты можешь думать о чём угодно, кроме самих закатов… И естество этих закатов в том, что как бы плохо тебе ни было, ты всё равно остановишься, чтобы взглянуть на них, отдать дань их первобытной красавице. - Назари, Назари, — мальчик шатал тело мужчины, пытаясь его разбудить, — Назари… Тут тело дёрнулось и Тавади приоткрыл глаза. Несколько секунд он смотрел на Ису, не понимая, что происходит. Вскоре мужчина повернул голову в бок и увидел сестру. Взгляд его стал стеклянным. Глаза смотрели в одну точку. В голове царил хаос. Иса решил прикоснуться к дяде и тем, ненамеренно открыл его ящик Пандоры. Мужчину прорвало на слёзы. Назари вскочил и быстро вышел из комнаты. Как жить дальше, он не представлял. Иса нашёл его сидящим на крыше соседней пристройки. Тавади смотрел в даль. Алый рассвет навевал трагичность. Тишина вокруг говорила, что изменилось всё. Мальчик присел рядом, с серьёзностью вглядываясь в лицо дяди. - Я отвезу тебя к родственникам, — повернув голову и обратив внимание на ребёнка, сказал Назари. - Нет, я уже там был. Никого нет… Тавади нахмурился. - Наверняка кто-то есть. Если нет, то поедем в Шиназ. Я знаю, оттуда твой отец родом. - Нет. Я не хочу. Тавади тяжело вздохнул. «Почему он противится?.. Что делать?..» Он ведь взрослый, но никак не старше этого мальчика. Он потерялся. Запутался. Он покинут надеждой и обречён… «Мне надо его куда-то отдать. Мне надо о нём позаботиться. Я не могу его бросить. Я не могу его взять с собой…» «Почему не можешь?» «Да потому что я не справлюсь. Потому что у меня нет дома. Потому что я не готов. Потому что…» «Но этого бы хотела Асият. Асият хотела бы чтобы ты взял к себе мальчика. Сделай это ради сестры. Назари, ты у него один…» - Нет! — крикнул Тавади вслух. Дёрнув ногами, он со всей силы ударился пятками о стену пристройки. Иса дёрнулся. Глаза Назари закрылись, дыхание поравнялось. «Соберись, Назари, соберись. Ему нужен сейчас не хлюпик, а отец. И ты им станешь. Ребёнок Асият должен жить. Асият должна жить…» - Иса… - Что? - Я возьму тебя с собой. - А родители?.. - Мы их похороним. Каштановые глаза ребёнка смотрели внимательно. - Куда мы поедем? - Мы едем в Мискинджу. Там живёт человек, добрый-добрый друг твоей мамы. И мой. Надеюсь, там мы и останемся… Сев на коня, посадив перед собой Ису, мужчина последний раз обернулся на дом, где когда-то царило семейное счастье. Проезжая по улицам, люди видели разрушенные сакли с проваленной крышей, сожженные двери и столбы галереек. В переулках лежали мужчины, проткнутые штыками в спину. Со временем стало громче. Послышались крики детей. Начал реветь скот, уже страдающий от голода. На главной площади собрались уцелевшие старики. Сидя на корточках, они обсуждали своё положение. О ненависти к русским не говорили, это было настолько очевидно, что в каждом вздохе читалось отвращение. Старики молились, и из разговоров Назари уцепил, что планируют послать послов к Шамилю, просить о помощи. Кто-то уже начал восстанавливать нарушенное. К вечеру жизнь пошла своим чередом. Всё говорило: к горю люди тоже привыкли. Выехав из аула, спустя время за спиной Назари и Иса услышали пение. Ашуги — музыканты-сказители — начали поминальный плач, к которому присоединялись люди. Слышался сухой свист из туту́ла — дудочки, традиционно вырезаемой из абрикосового дерева. Где-то аккомпанировал чунгур. Всеобщее горе проносилось по горам, склонам, впадинам и добиралось до самых вершин. «Когда умирают кони — дышат, Когда умирают травы — сохнут, Когда умирают солнца — они гаснут, Когда умирают люди — поют песни». Велимир Хлебников Первая часть дороги в Мискинджу шла по горным тропам, там, где не было никакой возможности повстречаться с русскими. С той или иной регулярностью вверх по лощине мимо виднелись города-призраки. Покинутые города, заброшенные, где когда-то жили горцы. Здесь окна, как безжизненные глазницы, были заколочены. Вид этих аулов удручал и наводил тоску. Несоответствие массивности строений и их пустоты, никчёмности, бессмысленности напоминало игру какого-нибудь расстроенного музыкального инструмента. В таких случаях бегут мурашки… - Иса, — как-то обратился к ребёнку Тавади, — почему ты не плакал? Я не видел, чтобы ты плакал, за всё это время. - Я смирился… — невесело улыбнулся племянник. — Я смирился с их смертью. Потому что ничто не вечно. Я тоже не вечен, я тоже мог умереть. На то не моя воля, а воля Аллаха. Он решает смерть, и Он решает жизнь. И я благодарю Его за свою. Благодарю за то, что Он привёл тебя ко мне. «Смирение. Вот чего не хватало мне в ту роковую ночь…» - Я утешаюсь, когда говорю с Богом, а не когда плачу. Мой отец часто говорил: «Если творение причинило боль, стоит искать успокоение в его Творце»… - Но неужели ты не сердишься на Бога, неужели у тебя нет злости на того, кто это сделал? - Нет… Я их простил. Если я их простил, значит, и меня простит Аллах. «Какой ребёнок… Он способен жить дальше… Он верит. Младше меня, но видит гораздо больше». - Я простил и русских, и Али - его имя кричала мать перед смертью. Потому что знаю, что Аллах всё видел. Я знаю, что им вернётся… Аллах покарает. И добавил: - Сегодня ночью Али умрёт. - Это невозможно, Иса. Ты не понимаешь, о чём говоришь. - Нет! — мальчик начал злиться, — он умрёт, я знаю! Я чувствую! - Это невозможно. — Назари покрепче взял под уздцы, чтобы лошадь пошла ровно. Был поздний вечер, становилось темно. - Он должен умереть. Он умрёт. А если нет, то Аллах не исполнит своё обещание. Я боюсь так думать. Я боюсь Его. Но иначе я не смогу верить!.. Я не смогу верить Ему, Назари! Мужчина молчал. Он был в смятении и не знал, как быть. Было понятно одно — нельзя, чтобы ребёнок переставал верить… Никак нельзя… Ночью Назари не мог уснуть. Переживания не уходили. Желание ребёнка было обречено, и Тавади понимал это. Он боялся того, что может случиться после. Назари боялся, что Иса станет таким же, как он, — вечно сомневающимся, подрывающим незыблемые устои, потерянным. Иса был слишком решительный. Слишком не принимающий иное положение дел. Он мог погубить сам себя… Неспособный терпеть бессонницу, Назари вышел из сакли, где путники заночевали. С холма маленького поселения Тавади видел горящие ночные огни Ахты, видел крепость, где шевелились люди, почему-то этой ночью не спавшие. Рядом звучно тёк Самур, спускавшись с горных вершин. Под его плеск по холму вниз спускался Назари. В голове был образ трагичной ночи. «Плеск камней». Крики. Родители. Сестра. Асият… «Я только нашёл её, как потерял». Новая боль. «Не стоило искать. Не стоило давать себе надежды на будущее, где есть "мы", а не "я"».   «Не стоило уезжать. Стоило остаться. Стоило защитить. А я не смог. Не смог! Не смог!» Ярость в душе Тавади вспыхнула. Злость на себя. Злость, что он не смог защитить сестру, что он уехал в тот час, когда на него больше всего рассчитывали. Злость на судьбу. На Бога. Злость на Али. На Али, который убил её. Который посмел убить её. Который… Бурка не спасла шею мужчины от ледяных мурашек. Назари вышел к крепости и не заметил, как оказался в зоне видимости солдат. Он спрятался за недалеко стоящей постройкой и стал наблюдать. Вот трое несут бревно через ворота в крепость. Вот стоят сторожевые. Вот, сидя у костра, несколько человек едят мясо и ведут беседу. Назари прислушался: - Эй, Иваныч, готов ещё месяц так по пути в Чох питаться единожды в день? - Не привыкать, дружище. Моя мать меня не кормила в детстве, и что, я не жаловался. Раз в день уже хорошо, — сидя на пне, закручивая бороду на палец, говорил солдат. - А вот если ко мне перейдёте, питаться будете трижды, — раздался голос третьего. Сидящие уважительно закивали. От кого-то послышались смешки.   - А где ты был до того? Где ты был всё это время, пока мы голодали? Тёмно-зелёный бешмет блеснул шёлком. - Я не мог прийти раньше, — стальной голос давал понять — заданный вопрос повлёк за собой недовольство говорившего. — Когда мой отец присягнул вам и императору, я был на Севере, в Чечне, там же где и Шамиль. Если бы я сразу бежал на юг, я был бы предателем. За мной пустили бы погоню. Я должен был выжидать! Я мог действовать только когда ничего не угрожает. - Это трусость, — высказал кто-то из сидящих. - Я дам тебе трусость! — мужчина вскочил и выхватил из ножен шашку. Костёр осветил оружие так, что Назари разглядел на шашке тёмно-красные пятна — должно быть, спёкшуюся кровь. Кровь. Асият. Кровь. Это могла быть её кровь… Стуки сердца участились. Лицо запылало жаром. Кто-то из сидевших также вскочил. Начались выяснения. Блеснула сталь. «Неужели?» Назари замер. Начался рукопашный бой, послышались крики. Другие сидевшие также вскочили с мест. «Али Мусаев. Это он. Я вижу его лицо. Это он дерётся…» «Иса…» «Неужели? Неужели, Бог, ты поможешь ему? Ты должен помочь! Обязан!» Тут один из дерущихся упал. Али с силой ударил его кулаком по лицу, и ещё раз, и ещё. - Не смей. Говорить. Так, — цедил он сквозь зубы. Это был зверь. В глазах слепило безумие. На руках кровь. Бросив тело, не оборачиваясь на толпу, он зашагал к реке в тень. Все остались стоять на местах. «Нет, — пронеслось в голове Тавади, — Ты не поможешь. Но помогу я». Выбежав из тени, Назари, не задумываясь, что делает, размашистым ударом попал в грудь Али. Кулак врага на щеке. Рука, потеряв рукоять орудия, почувствовала её вновь.  Назари вытащил кинжал и молниеносно вонзил в тело. Ещё раз. Ещё. Пальцы окрасились. На руках тепло. Глухой стук. Падение тела… «Что я…» Услышав сзади себя шорохи, Назари дёрнулся. Оцепенение прошло. «Нельзя думать, нельзя. Бежать!» Назари ринулся вверх по склону. Темнота спасала. «Быстрее, Назари, быстрее, пока не увидели. Нужно поднять Ису, ехать сейчас же. Быстрее…» «О, Боже... О, Боже, во имя Тебя или против Тебя сделал я это. Я не с тобой, но и не среди твоих врагов. Я не знаю, что Ты чувствуешь, не знаю, это я сделал так или это Ты руководил мной. Но только спаси Ису, спаси ребёнка!..» … Светило солнце. Табе как-то особенно бодро шагал. Было свежо и прохладно, отчего щёки покрывались румянцем. - Иса, я должен тебе кое-что передать. Ребёнок обернулся на Назари. - Что? - Подарок от матери. Мужчина засмеялся, увидев непонимающий взгляд. - Держи. Теперь это должно быть твоим, дисшвили. На ладошки упало что-то тяжёлое. Часы. Они ярко блестели под лучами солнца. - Спасибо, — поблагодарил Иса, закрыв глаза и водя пальцами по поверхности вещицы. Почувствовал неровности. - Что это? - Грузинский. Мама тебя ему не учила? - Нет, но много рассказывала. А вы меня научите? - Конечно. Это язык твоих предков. - А всё же, что здесь написано? - «Всё пройдёт. И это тоже пройдёт»… - Я слышал эту фразу, — воодушевлённо отметил ребёнок. — Так говорили в нашей семье. Вдалеке послышались птицы. Ветер подул в лицо. - А ещё я знаю, что у вас это пройдёт. - Что «это»? — не понял Тавади. - Ваше неверие. - Почему ты взял, что я не верю? - Это видно. Вы ни разу не молились с нами в мечети. Вы говорите так, будто Бога нет. Будто он не влияет на нас. А ещё вы часто тревожитесь. «Ох… он всё давно понял. Это не скрыть…» «Я не смогу заменить ему отца. Как я буду говорить о том, к чему себя не отношу? Как я смогу говорить с ним о Боге, если в него не верю?..» «А что, если я попытаюсь?.. Последний раз. Со всей силой. Попытаюсь поверить. Ради него…» Вдох. Выход. Облака… бегут. - Скажи, Иса, как поверить? Как?.. - Любить… Наверное, так бы сказал отец. Полюбите Его. Полюбите Его мир и Его людей. Полюбите солнце и травы. Полюбите всем сердцем. Назари смотрел в небо. Синее. Какое синее. Давно не было такой жизни, такой свободы, таких красок в нём.  — Не старайтесь понять. Это не понять, это можно только чувствовать. Попробуйте не спрашивать, а делать. Мой отец говорил: «Послушание отпирает дверь понимаю». Однажды я не хотел поститься, и он сказал не думать, зачем и почему мы делаем так, а только действовать. Я слышал от него, что есть вещи, которые нельзя осознать, пока мы их не попробуем. Что Аллах знает о наших сомнениях, знает, что мы не идеальны. Знает и помнит это, и прощает все наши ошибки... - Хорошо, Иса, хорошо. Я попробую. В следующий намаз я буду молиться вместе с тобой. Я буду повторять за тобой. И постараюсь не думать… В тот момент на душе Тавади стало спокойно. Он чувствовал, что к нему возвращается когда-то потерянная безмятежность. Война приближалась к концу. Назари и Иса подъезжали к своему будущему дому. В душе рождалась надежда… Тихо. Ветер. Палящее солнце. Назари поднимался на вершину горы Шалбуздаг. Ниже — проплывали облака. Редкие птицы могли показать здесь свои крылья. Царил мир. Глядя на бескрайние горы, поплывшие горизонты, плывущие облака, Назари думал о том, сколько всего мирского существует, что не имеет значения. Сколько всего существует временного. И что остаётся вечным. Необъятный мир. Какой человек крохотный по сравнению с ним. Созерцание. Биение сердца. Тишь. Должно быть, что-то похожее окружало Моисея, когда он получал божьи заповеди на горе Синай. А может быть, похожее чувство испытывал Иисус Христос, когда проводил вечера на Елеонской горе. Или пророк Мухаммад, услышавший писание Корана на вершине Джабаль ан-Нур. Здесь было вечно. Здесь чувствовался мир, слышалось его дыхание. Здесь ты не был одинок, здесь до предела накалялось ощущение, что кто-то есть рядом. Стоит за спиной. Держит руку на твоём плече. Здесь нет желания искать Бога, нет желания просить Его и у Него. Нет желания вопрошать и добиваться чего-то для себя лично. Это — результат бессилия. Здесь хочется одарить весь мир. Любоваться им. Отдать ему себя. Здесь наступает покой. Здесь — сила. Назари начинал чувствовать, что у него появился дом. Есть семья. Есть тот, Кто стоит за спиной. Здесь появлялось то неуловимое желание жить, которое порой покидает. Желание быть живым. Желание искать и находить Бога после того, как Его потерял. Нужно было начинать всё с начала… Палящее солнце грело изнутри.   Назари стоял, треплемый несносным холодным межгорным ветром Кавказа. В руке юноша перебирал цепочку от часов, подаренных ему на восьмилетие. На них блестела надпись: «Всё пройдёт. Но что-то останется». Миг! часы взлетели высоко в небо, стремясь к небосводу, замерли там, и вскоре снова оказались в крепких руках. Назари Тавади убрал часы в карманы под буркой. Шаг — и стопы его коснулись белоснежного покрова. Мягкого и холодного, от каждого шага по которому нога проваливалась. Блестел снег, выпавший на горные южно-кавказские вершины. «Я иду по облакам, кто бы что мне ни говорил», — думалось Назари при взгляде на мерцающую гладь, лишающую ног опоры. Тавади ещё не знал, что увидит здешний снег не в последний раз своей большой жизни, снег того места, где продолжил путь его собственный Дин, его собственная вера, его собственная религия… «Так век за веком — скоро ли, Господь,? – Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства…» Николай Гумилёв «Шестое чувство» В Библии сказано: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преображайтесь обновлением ума вашего» (Рим. 12:2)