Часть 1

      Проказливый солнечный зайчик проскакал по густой пшеничной косе, скользнул по пушистым ресницам и весело запрыгал по рыжим веснушкам. Лена зажмурилась от яркого солнца, вовсю лившегося из распахнутого настежь окна. Бросив быстрый взгляд на настенные часы, она с ужасом отметила, что чуть было не проспала утренний обход. Она торопливо встала, одергивая сбившийся халат, и неловко пригладила волосы. Не хватало ещё, чтобы завотделением, великий и ужасный Лев Николаевич Басуров, застал ее в таком виде на рабочем месте. Ей нередко приходилось ночевать в сестринской, чередуя зубрежку конспектов с заполнением медицинских карт и историй болезни. Вообще-то ночёвка в отделении в недежурные дни была категорически запрещена и приравнивалась к страшному преступлению в глазах Басурова. И хотя в этот раз Лене удалось избежать разоблачения, страх быть пойманной с поличным все ещё был силен. Старое треснутое зеркало над умывальником пока было единственным свидетелем ее проступка; помятая ото сна, со следами чернил на щеке и отпечатавшимся рецептом, Лена едва ли походила на практикантку отделения хирургии городской больницы номер один. Наскоро умывшись, она тщательно вытерла лицо полотенцем, затирая позорные следы своего несанкционированного пребывания на территории больницы в неурочный час.       Вчера ей пришлось остаться допоздна — слишком много работы накопилось. Она так заработалась, что и не заметила, как комендантский час в ее общежитии вступил в силу. Комендантша баба Валя, в народе Церберша, стояла насмерть на пропускной и не впускала и не выпускала никого, после заветных 23.00 на циферблате своей советской «Ники». А ночевать на кушетке в сестринской все же лучше, чем на лавочке у парадной. Впрочем, и на кушетке ей выспаться так и не пришлось. И надо же было умудриться заснуть прямо за столом над тетрадями, неудивительно, что сегодня у нее так болит шея. Теперь главное не попасться Басурову. От одного только его имени у Лены всегда пробегали мурашки.       Она вспомнила их первую встречу. Как глупо, как позорно было налететь на него из-за угла, засмотревшись на больных во дворе. Он стоял, грозный, высокий, на целую голову выше нее, и сурово взирал на нее, как на провинившуюся школьницу. — Где ж вас таких растяп берут? — голос резкий, грубый, сухой. От страха у нее даже руки затряслись. — Практикантка? Фамилия.       Ей тогда едва хватило смелости промямлить что-то невразумительное, что должно было означать «Соколова». — Молокова? — насмешливо переспросил он, пока она продолжала робеть перед ним. — Соколова, — в этот раз получилось немного увереннее, и голос почти не дрожал. — Ну, пойдем, Соколова, — проскрипел Лев Николаевич Басуров, ее новый начальник, и широким, размашистым шагом зашагал к больнице, даже не обернувшись, чтобы посмотреть на нее, неуклюже семенящую следом.       С того дня прошел ровно месяц и три дня. За это время Лена пересекалась с ним много раз, и все они заканчивались одинаково — он отчитывал ее за каждую малейшую оплошность, а она изо всех сил старалась не шарахаться от него, когда он приближался к ней. Едва завидев в коридоре его внушительную фигуру, Лена вся сжималась в комочек и ждала очередной взбучки. Она боялась его как огня. Все в нем пугало ее. В больнице про него ходили разные слухи. Чего только не выдумывали медсестры, и что жена его бросила из-за контузии, полученной ещё в Чечне, и что он дал обет безбрачия, и что у него есть шрам на животе от бандитской пули. Лена старалась не слушать эти сплетни. Мало ли что кто болтает. И хотя он был резкий и вспыльчивый, боялась она его не потому. Она боялась его глаз. Холодные, пронзительно серые, они словно вцеплялись в нее, так, что она не могла отвести взгляд до самого конца разговора. Обычно ей было сложно смотреть людям в глаза, она все время старалась смотреть куда угодно, только не на собеседника. Была в ней какая-то дикость, которую она никак не могла в себе изжить. А с ним вот не получалось так, гипноз какой-то. Она с закрытыми глазами могла представить его тяжёлый, пристальный взгляд, готовый препарировать ее от макушки до пяток. Вот как сейчас… — Ой, — от неожиданности Лена вскрикнула и выронила полотенце. Из зеркала на нее смотрел тот самый Басуров из ее кошмаров, вполне себе реальный. Трещина на зеркале проходила прямо по его переносице, отчего он выглядел ещё более угрожающе, чем обычно. — Л-лев Николаевич. — Соколова, — из его уст это всегда звучало как отборное ругательство. — Пациенты сегодня дождутся тебя или ты так и будешь заниматься самолюбованием?       Столько яда было в его голосе, столько унизительной насмешки, что ей вдруг отчаянно захотелось заплакать. Лена с силой прикусила губу, чтобы не разреветься прямо здесь. «Как маленькая, — с досадой подумала она, комкая пуговицу на халате. — Он только этого и ждёт». — Что застыла? — он скептически осмотрел ее с головы до ног, выискивая новые изъяны. Лена возблагодарила Бога за то, что проснулась раньше его прихода. — Работать будем сегодня? — он подошёл ещё ближе и теперь стоял почти вплотную к ней. Лена кожей ощущала, как вибрировал воздух от напряжения между ними. Или это она сама вибрировала от страха перед Басуровым. Если бы она могла мыслить рационально в его присутствии, она бы обязательно удивилась тому, с каким поразительным упорством Басуров каждый раз приближался к ней, почти касаясь ее кожи. Странное желание для человека, который тебя на дух не переносит. Ещё она могла бы заметить, что и сама никогда не делала никаких попыток отдалиться от него, напротив, она словно ждала этого. Это был их своеобразный ритуал. Она многое могла бы отметить: как медленно он скользит взглядом по ее напряжённому лицу, как ее собственный взгляд прикован к его ямочке на подбородке в те редкие моменты, когда ей все же удавалось отвести глаза, как бешено колотится сердце от страха и чего-то ещё, пронзительно острого. Но сейчас, как и всякий раз, когда он заговаривал с ней, Лена теряла всякую способность говорить и мыслить рассудительно и спокойно и обретала ее только тогда, когда он оказывался в радиусе километра от нее. — Я не слышу ответа, — он понизил голос до ледяного шёпота, отчего мурашки высыпали даже на затылке. Ей показалось, что и температура в комнате опустилась на несколько градусов. — Д-да, уже иду, — выдавила из себя Лена, копчиком чувствуя керамический край раковины. Она уже успела забыть, что делала здесь до его прихода. Все мысли привычно слились в однообразную серую массу. Единственным ориентиром в этом тумане по-прежнему были его глаза. Обжигающе холодные, яркие, колючие. Она могла бы смотреть в них вечно.       Нет, нет, это какой-то морок, болезненное наваждение. Ведь нельзя же так бояться человека и одновременно тянуться к нему, ведь нельзя же, правда? Лена испуганно тряхнула головой, отгоняя это странное чувство. Несколько русых прядей выбились из косы и беспомощно повисли, прилипая к горячим, ещё влажным от умывания щекам. — Опрятность, Соколова, — хриплым рыком продолжил Басуров, с каким-то ожесточением наматывая волнистый локон на свои пальцы и оттягивая его на себя, заставляя Лену поморщиться от боли, — визитная карточка хорошей медсестры.       Ощущать его грубые, шершавые пальцы на своей коже было так… необычно. И колко. Как будто кто-то пускал ток прямо под кожу. Ей по-прежнему было страшно, очень страшно, и вместе с тем интересно, что же будет дальше. Она впервые видела его так близко и так долго. Обычно он промелькивал в коридоре, и Лене едва удавалось разглядеть его широкую спину в белом халате, если же он заговаривал с ней, его внешность была последней в списке вещей, о которых она думала в тот момент. А сейчас ей вдруг захотелось рассмотреть его до последней чёрточки. На вид ему было лет сорок, против ее двадцати — целая жизнь. На висках уже пролегла седина, но она не портила его, скорее, придавала мужественности. Многие старшие медсестры и даже врачихи заглядывались на него, но Басуров был одинаково холоден со всеми женщинами планеты, только к ней, Лене, он выказывал какое-то особое, болезненно-острое внимание, доводившее ее до нервного срыва. И так странно было стоять вот так рядом с ним и думать не о пациентах и не об обходе, а о его глубоких глазах, низком голосе, сильных руках. Быть бы ей поопытнее, Лена, конечно бы, догадалась, что боялась она не только и не столько его самого, сколько тех чувств, что он вызывал в ней. Ещё никогда ей не приходилось испытывать подобное смятение, все ее знакомые парни были совсем мальчишки, да и как можно воспринимать всерьез школьных друзей. То ли дело Басуров…       Заметив, что все это время он неотрывно наблюдал за ней, Лена побледнела от ужаса. Словно он все прочёл про ее лицу, прочёл и понял, все-все-все понял. И то понял, что и вслух-то сказать страшно. — Л-лев Николаевич, — язык прилип к небу, отказываясь слушаться. — Я… — Боишься меня, Соколова? — спросил он усталым голосом, словно и ему было тяжело находиться рядом с ней. — Я тоже тебя боюсь. Удивлена? — продолжил он, глядя, как его практикантка открыла рот от изумления. — Глупая ты ещё, Соколова, и маленькая совсем. А я взрослый, даже старый. И видишь, как угораздило…       Он ничего не сказал больше, только посмотрел на нее долгим грустным взглядом, и Лене показалось, что нет больше холодных льдинок в его глазах, и вовсе он не ужасный, и не грозный, и не суровый, а просто-напросто обычный человек. И на душе сразу потеплело, и стало легко-легко и ни капельки не страшно. А даже наоборот. — И ничего не маленькая, — решительно возразила Лена — и откуда только смелость взялась? — и сама прижалась к его губам, становясь на цыпочки.       Ей хватило секунды, чтобы осознать, что она натворила. Ужаснувшись от содеянного, Лена быстро отпрянула и покраснела. И что он теперь о ней подумает? Скажет, что она просто наглая легкомысленная девица, и не место ей во врачах, и много чего ещё скажет и подумает. Когда она все же решилась поднять глаза, то увидела, что он… улыбается. Широко, по-доброму, без насмешки. — Эх ты, Соколова. Что же мне с тобой делать? — он неуклюже погладил ее по волосам, как будто стесняясь собственной нежности. — Не знаю, — прошептала Лена, прижимаясь к нему и вдыхая запах спирта, которым насквозь пропитался его больничный халат. — Вы же умный, что-нибудь придумаете.       Басуров мягко усмехнулся ей в макушку и посмотрел в треснутое зеркало. Вид у него был неприлично счастливый. И как он ни старался, угрызений совести по поводу того, что несчастные пациенты так и не дождутся сегодня его практикантку, он не испытывал.