Её голос скрасил прибывание в кабаке..

      На импровизированной и пропитанной дымкой эстраде, озаренной ярким светом ламп наверху, где каждая складка бархатной занавеси отливала глубоким алым, среди негромкого шума всего праздного, но весьма влиятельного народу, сидевшего по своим местам, пара юношей и один мужчина средних лет с трепетом, знакомым лишь музыкантам, извлекали удивительные звуки из своих начищенных до блеска инструментов. Они, с головами, утопающими в истоме мелодий и взглядами, исполненными огнём страсти к музыке, вызывали из своих инструментов потоки неописуемого звучания, пропитанного духом джаза. Мелодия стала понемногу набирать темп. ну и точно! Царил джаз — всё тот же новый, но души черпающий, музыкальный стих непостижимой Америки, что в нынешний год была испещрена шрамами бандитства и преступности. Сопровождаемый мягкими мрожами рояля и глубоким баритоном контрабаса, саксофон — то словно рыдая, то протяжно взвиваясь до небес — завыл предадуще, колыша волной каждую струну души слушающих и задавая тон. Неспеша, словно томясь от своих же внутренних переживаний. Стонущий, пронзительный звук, полный тоски и одновременно эйфории, пригласил на сцену иллюзию воплощения женской красоты… В тот момент, когда музыка заполнила весь зал, под звуки одобрительных свистов, самых что ни на есть похабных, откровенных и вызывающих, появилась она — существо, полное каких-то неописуемых чар притягательности взора и тайны, в своём ярко-красном, омывающем линии её фигуры, влюблённом в её формы платье, что повторяло каждый изгиб пританцовывающей фигуры, обножая ногу через украшение — дерзкий разрез у подола, который при каждом движении чуть больше оголял стройную ногу. Она — певица. Силуэт её, выплывающий из темноты под свет софитов, поразил всех собравшихся. Её пухлые губы раскрылись, и стройная мелодия стала разливаться по залу. Голос, такой таинственно прекрасный и томный, начал петь соловьём, вплетаясь в общую интонацию джаза и заставляя сердца замирать и мечтать. И весьма вряд ли о чём-то приличном.. Она двигалась, покачивала бёдрами в проигрыше, расхаживала вальяжно по сценке, и каждый её жест, каждый шаг брал за душу, будучи согласованным с ритмом и неприличной лёгкостью в походке, что таили в себе обещание и соблазн. Со сторонки, видимо пожелав остаться в тени, даме подпевали голосами звонче две-три дамы. Инструменты всё затягивали неимоверный ритм. В помещении подванивало куревом.. Композиция пленяла уши, будоражила души, томно и одновременно нежно смешиваясь с пританцовываниями и вульгарной, но такой желанной походкой вдоль эдакого подиума для модели с микрофоном… Закончив, певица исчезла со сцены, скрывшись в закулисье алых и бархатных зановесей, уступив место последнему крику саксофона: и когда последняя нота прозвучала из раструба, в зале на минуту засела выжидающая тишина. Молодой парень-саксофонист не растерялся и аккуратно подступился к микрофону, не выпуская своего инструмента из рук, и с хрипотцой прокуренного голоса что-то произнёс, лучезарно заулыбавшись после. И вот, окончена канитель гармонии блаженной, на краткой ноте мужского тенорного голоса. Тут же вспыхнул гром аплодисментов слушателей. Поклоняясь магии исполнения и власти музыкального вдохновения, они, словно рев могучих волн, захлестнули сцену, неся каждому из музыкального состава особую — индивидуальную — дань восхищения и признания.       Я безмолвно усмехнулся, склонившись над роксом своего нелегального пойла приятной цены. Это безусловно лучший джаз за сегодняшний томный вечер…