Эсцентричные откровения папы римского

***

      С открытым ртом и удивлённым взглядом осматривал Рин лепнину и роспись потолков собора святого Петра. Без всякого сомнения он так и потерялся бы среди величественных залов и забрёл бы невесть куда, если бы не Лайтнинг, ни на секунду не забывавший о цели прибытия в Ватикан. Вот радужный рыцарь как раз предпочитал не отвлекаться на всякую лирику и рассекал залы решительным солдатских маршем, таща за руку эсквайра, слегка пришибленного величием культурного наследия Европы. Рин никогда не был особым ценителем живописи или скульптуры, но даже ему это безразличие и гулкие, будто бы сотрясающие стены шаги показались какими-то оскорбительными. Собор в самом деле производил впечатление неприступной, красивой твердыни и оплота стабильности и защиты в этом постоянно изменяющемся мире. Рин даже испугался, когда ему в голову пришла неожиданная мысль, что это очень правильно, так оно и надо. Должно быть в мире что-то изменяющиеся и что-то постоянное, это создаёт эстетичную гармонию в мироздании. Прямо какой-то античный вселенский порядок (Рин помнил, что как-то раз Мефисто, заменявший учителя истории экзорцизма, увлёкся и о чём-то таком заливался соловьём целых полтора часа. Собственно, из всей лекции Рин умудрился запомнить только эту вот идею о том, что греки очень верили в упорядоченный и гармоничный космос).       — Хватит пялиться, нас уже ждут, — Лайтнинг не замедлил вернуть эсквайра с небес на землю.       Оказалось, что пока Рин считал ворон (во всех смыслах этого слова), папский прелат успел встретить его и Лайтнинга и даже донести понтифику о прибытии приглашённых им гостей. Папа пожелал видеть обоих незамедлительно. Осознав это, Рин утёр рукавом пот со лба и нервно выдохнул, он никаким образом не был готов к встрече с главой… всего этого. То есть буквально! Ему предстояла аудиенция с главой Ордена и государства и… Церкви. Да к битве с Нечестивым королём он был готов куда больше!       — Л-Лайтнинг, что мне делать? Что говорить?       — Говорить? — радужный рыцарь фыркнул, — Даже не думай об этом. Ты ещё не забыл, как этот человек собирался уничтожить тебя за то, что ты — сын сатаны и его потенциальный наследник?       Эти слова заставили Рина испытать настоящую волну паники. Впрочем, Лайтнинг этого не заметил или сделал вид, что не заметил.       — Стой и молчи, — подвёл он итог, — а говорить буду я.       — О, это я могу вам пообещать, — охотно согласился эсквайр.

***

      Вопреки разгорячённому эсквайрскому воображению, в понтифике не было совсем ничего ужасающего, Рин даже почувствовал некое подобие разочарования. Нет, он, конечно, не ожидал увидеть красные зрачки и клыки поверх нижней губы, но этот милый старичок с открытой, приветливой улыбкой в белой хламиде слишком походил на садовника и любителя детей и животных. Органичнее всего он смотрелся бы играющим в шахматы на лавочке перед домом или раздающим конфеты малышне на площадке. Невозможно было не улыбнуться в ответ на его улыбку.       — Доброго дня, сеньоры, — кивнул вошедшим Папа Франциск I. Лайтнинг резко стукнул каблуками сапог друг о друга, вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал:       — Моё почтение, Ваше Святейшество. Вы желали меня видеть?       — Здрасьте, — едва слышно прошептал Рин, за что получил смертоносный, хоть и мимолётный взгляд от своего спутника. Отчего-то это «здрасьте» привлекло больше внимания понтифика, чем приветствие радужного рыцаря. Рину даже подумалось, что стоило бы наступить на горло вежливости и промолчать.       — Да, желал. И я очень рад, что довелось увидеть здесь не только вас, дорогой Лайтнинг, но и Окумуру Рина, сына сатаны. Этого я не предвидел, но рад, что он… То есть, вы, Окумура-сан, изволили почтить меня своим присутствием. Я много слышал и читал о вас в отчётах ваших учителей, но вот лично видел последний раз только в день вашего помилования. О, прошу вас, только не смотрите на меня такими испуганными глазами. Злодей Франциск здесь не по вашу душу. Я позвал вас обоих только для того, чтобы оказать помощь, в которой вы, очевидно, нуждаетесь.       Рин никак не мог заставить себя не опасаться. Поведение понтифика не вписывалось ни в какие рамки. Папа говорил совсем не, что должен был бы говорить, и смотрел совсем не так! Рин не знал, блеф ли это, ловушка ли. Разве этот человек не должен его ненавидеть? Лайтнинг в свою очередь никак не отреагировал на манеру Папы, мысли радужного рыцаря были заняты совсем другим.       — Да, Ваше Святейшество, нам необходима помощь. Люцифер…       — О, я не об этом, — понтифик отмахнулся, словно бы Люцифер был каким-нибудь пустяком, чем-то таким, о чём и говорить и не стоит, — Я собирался поговорить о моём добром друге Фаусте и о том, где бы вам следовало его искать.       — Вы знаете, где Мефисто? — ляпнул Рин в замешательстве прежде, чем успел подумать, с какой стати ему открывать рот.       Франциск в ответ на эту реплику улыбнулся ещё шире.       — О да, и вам, конечно, скажу. Но сперва мне хотелось бы узнать, известно ли ещё кому-нибудь о его местонахождении?       — Нет, — ответил Лайтнинг, — вернее, его дворецкий знает, но он связан смертельным контрактом и не может поделиться с кем-либо этой информацией. А вы, Ваше Святейшество, разве ничем не связаны?       Понтифик, как оказалось, был очень рад это услышать.       — Никаких оков, — горделиво заявил он, — Фауст вполне доверяет мне.       — Доверяет? Мефисто? — Рин опять не смог сдержаться, — А вы не ошибаетесь? Он, знаете ли, очень ловкий лжец.       — Я всё очень хорошо знаю, молодой человек, но не беспокойтесь. У меня есть основания для таких мыслей. Вы все очень многого не знаете о Фаусте.       Сперва Лайтнинг нервно стискивал кулаки, мечтая впечатать их в лицо болтливого и непочтительного эсквайра, но затем тема беседы увлекла и его тоже.       — Да, мы многого не знаем об этом демоне, он никому не открывает себя, — согласился радужный рыцарь, — рискну даже предположить, что мы не знаем о нём вообще ничего важного.       Понтифик кивнул, и Рин поразился, потому что во всём виде Папы Римского скользило что-то очень детское, какая-то наивная радость.       — У Фауста есть глубинная потребность называть кого-нибудь отцом и… трепать этому отцу нервы. О, ему очень необходим кто-то, над кем можно смеяться, об кого можно затачивать свой острый и ядовитый язык, а я совсем не против сыграть для него эту роль. Кроме того, я всегда мечтал иметь сына.       — Сына?! — это прозвучало не слишком уважительно, но уж больно Лайтнинг был ошеломлён подобной новостью.       — Да, — теперь голос понтифика звучал довольно буднично, — мой сан накладывает на жизнь известные ограничения, но дело даже не в них. «Из духов отрицанья ты всех менее бывал мне в тягость, шут и весельчак». Знаете ли вы, для чего ему так необходимо насмехаться? Он, бедный, ищет, ищет то, что не смог бы высмеять. А, как найдёт, так и успокоится, наверное. Не могу быть уверен до конца.       На лице понтифика появилось то самое выражение, с каким добродетельные и убелённые благородными сединами отцы наблюдают за шалостями своих отпрысков, которых на словах и для виду, конечно, не одобряют, но в тайне любуются ими и любят этих озорников. Удивление Лайтнинга и Рина было настолько густым, что его без всякого труда можно было резать ножом.       — Что вы так уставились, господа, — засмеялся Папа, — разве я сказал что-то настолько невозможное? Неужто вы не знаете, что всякому живому существу требуется, чтобы его кто-нибудь любил?       Рин усмехнулся.       — Вы говорите вещи, которые приятнее было бы слышать от какой-нибудь красивой девушки, — сказал и тут же прижал к губам ладонь, прибывая в ужасе от своих же слов. Сказать такое в лицо Папе Римскому… Всё, он труп. И вид Лайтнинга это доказывает.       Однако, Франциск только засмеялся.       — О, вы правы, вы слишком правы, молодой человек. Только знаете, что я вам скажу…       Понтифик подмигнул.       — Если Фауст однажды уйдёт в монахи, я совсем не удивлюсь.       — Фель в монахи? — Лайтнинг снова позабыл о почтительности, — Это совершенно невозможно! Фель слишком любит жизнь и все её удовольствия, чтобы запереть себя в каменный мешок. Простите, Ваше Святейшество, но вы порите чушь.       Осознав свою последнюю реплику, радужный рыцарь тоже пришёл в ужас и в точности повторил жест Рина, но Папа и к его бестактности отнёсся не менее либерально.       — Фауст слишком умён, чтобы за 200-300 лет не пресытиться земными наслаждениями. Что же до женщин, то их любви он никогда не искал и утешения в ней обрести не может. Если хотите знать, он при всей пропитавшей его фальши, ищет в жизни что-нибудь настоящее, а половая любовь кажется ему наиболее мифологизированной частью человеческой жизни. Флирт, ухаживания, комплименты — это слишком часто пропитано ложью и дешевизной.       Говоря свою речь, понтифик увлёкся, с него сделал весь позитив, уступив место лёгкой грусти, тревоге.       — Его рвёт, понимаете? Рвёт между играми, масками, личинами, которые он ценит, и потребностью носить в себе что-то настоящее, истину.       — А что-то настоящее это вы? — усмехнулся Лайтнинг.       — Может быть, отчасти, — задумчиво произнёс Папа, — но будь это так, он не отправился бы в средневековую Францию.       — Мефисто в средневековой Франции? — изумился Рин.       — Да. И я помогу вам попасть туда вслед за ним.       Понтифик извлёк из складок сутаны ключ-портал.

***

      Стоя перед дверью кабинета Папы Римского с ключом в руке и готовясь пройти коридорами времени, Лайтнинг обернулся.       — Последний вопрос, Ваше Святейшество.       — Говорите.       — Почему вы думаете, что Фель вам не врёт?       — Вы бы тоже поверили ему, если бы видели его в этот момент, но это вас, конечно не убедит. Скажем так, гарантией мне выступает та боль, на которую согласился Фауст, ставя своё тело на кон ради удерживания врат Геенны и защиты Ассии.       Лайтнинг вставил ключ в замочную скважину.